Гораздо менее религиозным и оттого стоящим несколько на расстоянии от уже упомянутых писателей является сатирик Михаил Салтыков-Щедрин, в чьих произведениях встречается немало мазохистов. Жители города Глупова, например, движимы «силою начальстволюбия» [12]. Они изобретают все способы, чтобы навредить себе. Например, вместо того чтобы тушить пожар, который может уничтожить их город, они занимаются пустословием и лишь взывают к своему правителю по поводу случившегося. К другому правителю отправляется толпа протестующих, которые становятся на колени. О предках жителей Глупова говорится следующее:
«Был... в древности народ, головотяпами именуемый, и жил он далеко на севере, там, где греческие и римские историки и географы предполагали существование Гиперборейского моря. Головотяпами же прозывались эти люди оттого, что имели привычку “тяпать“ головами обо все, что бы ни встретилось на пути. Стена попадется — об стену тяпают; богу молиться начнут —об пол тяпают» [13].
«История одного города» (1869-1870), из которой взяты эти фрагменты, также изобилует садистскими фантазиями под стать мазохистским (например, при некоем правителе Бородавкине «ни один глуповец не мог указать на теле своем места, которое не было бы высечено»; правитель Уг-рюм-Бурчеев «бичевал себя непритворно», хотя в остальном он самый настоящий архисадист [14]). Смех, который вызывает Салтыков-Щедрин у читателя, садистский по природе, агрессивен по отношению к жителям Глупова. Но в той мере, в какой русские распознают в них себя (так же как они распознают себя в Иванушке-дурачке — см. ниже, гл.6), они смеются над собой, то есть до некоторой степени принимают на себя некоторые мазохистские отклонения.
Череда мазохистских персонажей в русской литературе пополнялась и в XX веке. Герой большой поэмы Владимира Маяковского «Облако в штанах» насмехается над собой, пригвождает себя к кресту и сравнивает с собакой, которая лижет руку того, кто ее бьет. Герой под номером Д-503 из футуристической повести Евгения Замятина «Мы» приветствует боль и наказания от доминатрикса (dominatrix — женщина, которая за плату предоставляет услуги мазохистам в виде эротически-садистского поведения) номера 1-330. Доктор Живаго Бориса Пастернака никогда не перестает раздражать моих американских студентов своим желанием оставить свою возлюбленную Лару и его последующим добровольным превращением в опустившегося человека. В произведениях Андрея Платонова много персонажей с легкой степенью депрессии, несколько инфантильных, принимающих унижения, вроде, например, Никиты Фирса из «Реки Потудань», который опускается до нищенства и мытья отхожих мест. Славист из Лос-Анжелеса Томас Сейфрид в своем блестящем анализе последних работ Платонова называет их «литературой для мазохиста» [15].
«Мазохистской культурой», «мазохистскими идеями» и «кенозисом», которые выдвигались советской литературой социалистического реализма на первый план, занимается Игорь Смирнов. Многие герои этого направления полностью отрекаются от себя во имя выполнения вышестоящих инструкций или плана, спущенного революционными властями. Например, фанатик Павел Корчагин (в романе Николая Островского «Как закалялась сталь», 1935) неоднократно подвергает себя опасностям и лишениям во имя партии. Во время гражданской войны он превращается в калеку, неспособного к активной физической деятельности, однако настойчиво продолжает искать возможности служить делу большевиков [16].
Славист Екатерина Кларк также писала о мазохизме в литературе сталинского периода, хотя предпочитает использовать не психоаналитические, а этнографические термины. Многие герои литературы социалистического реализма по мнению Кларк, вынуждены пройти через «традиционные обряды перехода» — с разнообразными увечьями, испытаниями или жертвами. Такие обряды связаны с настоящей или символической смертью, в результате чего происходит вхождение персонажа в коллектив более высокого разряда, «когда в момент перехода герой отказывается от всего личностного, умирает как индивидуум и возрождается как орган коллектива» [17].
Несколько мазохистских персонажей рождены под пером Александра Солженицына. Многие его героини рабски преданы своим мужьям, например, Алина Воротынцева, Ирина Томчак и Надежда Крупская в «Августе 1914». Глеб Нержин из романа «В круге первом» не раб по натуре, однако он делает нечто такое, что, хотя и можно назвать благородным, тем не менее очень опасно и потенциально саморазрушаюше: он отвергает спокойную и сытую работу в специальной лагерной «шарашке» для ученых-математиков и решает вместо этого окунуться в самую пучину ГУЛАГа. Другой персонах Солженицына, собирательный образ русского командующего, генерал Самсонов из «Августа 1914», покорно идет к смерти, понимая, что его армия обречена на поражение:
«Голос командующего был добр, и все, кого миновал он, прощаясь и благодаря, смотрели вослед ему добро, не было взглядов злых. Эта обнаженная голова с возвышенной печалью; это опознаваемо русское, несмешанно-русское волосатое лицо, чернедь густой бороды, простые крупные уши и нос; эти плечи богатыря, придавленные невидимой тяжестью; этот проезд медленный, царский, допетровский — не подвержены были проклятию.
Только сейчас Воротынцев разглядел... отрадную обреченность во всем лице Самсонова: это был агнец семипудовый! Поглядывая чуть выше, чуть выше себя, он так и ждал себе сверху большой дубины в свой выкаченный подставленный лоб. Всю жизнь, может быть, ждал, ждал, сам не зная, а в сии минуты уже был вполне представлен» [18].
Эта характеристика Самсонова как «опознаваемо русского» мазохиста исторически очень реалистична. Настоящий Самсонов в самом начале первой мировой войны вел русскую армию к заведомому разгрому немцами в Восточной Пруссии. Погибло около четверти миллиона русских солдат. Предполагалось помочь французам, заставив немцев оттянуть войска с западного фронта. Историк Ричард Пайпс приводит заявление, которое сделал великий князь Николай Николаевич французскому военному представителю в русском генеральном штабе: «Мы счастливы совершить такие жертвы ради наших союзников» [19].
Список мазохистских персонажей в русской литературе можно приводить еще долго. Я лишь немного коснулся этой проблемы. Но я предпочел бы поближе рассмотреть некоторые особые (хотя разнородные) эпизоды, которые наводят на интересные мысли о глубинной природе русского мазохизма.
Дмитрий Карамазов
Читателей «Братьев Карамазовых» Достоевский наводит на мысль, что Карамазова-старшего убил его незаконный сын Смердяков. Но в этом преступлении несправедливо обвинен Дмитрий (Митя) Карамазов. Идет долгое расследование, и власти решают судить Дмитрия. Сначала он сопротивляется, но затем, когда его уже собираются вести в тюрьму, он произносит малодушную речь, в которой мирится со своей горестной судьбой:
«Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен удар, удар судьбы, чтоб захватить его как в аркан и скрутить внешнею силой. Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром