Есть определенные признаки возрождения монастырской жизни в России в конце XX в. [24]. Но пока еще неясно, в какой мере это возрождение коснется именно аскетически-мазохистских тенденций.
С русским монашеским аскетизмом тесно связана (психологически) традиция юродства. Юродивый «Христа ради» был обычной фигурой повсюду на Руси вплоть до революции (и в отдельных случаях после нее). Русские испытывают особую любовь к юродивым. Как говорил философ-славянофил Иван Киреевский, «русский человек больше золотой парчи придворного уважал лохмотья юродивого» [25].
Если смотреть с психоаналитической точки зрения, то юродивые были мучениками, мазохизм которых был отчасти провокационного или эксгибиционистского характера. Джильс Флетчер, английский посланник в России в 1586-1589 гг., так описывает юродивых:
«Все они ходят почти совершенно голые, в жалких лохмотьях ниже пояса, с длинными разбросанными по плечам волосами, многие из них носят железные воротники (или цепь) вокруг шеи или на поясе, даже в суровых условиях зимы. Их считают за пророков и людей великой святости, предоставляя им свободу говорить что угодно, хотя бы даже и об особах самых высокопоставленных» [26].
Тем не менее, за эту «свободу» надо было расплачиваться. Люди оскорбляли и даже избивали юродивых, власти могли арестовать их. Своим скандальным поведением юродивые всеми силами провоцировали агрессию против себя: они садились в навозные кучи, не умывались, ходили почти или совсем голыми, пританцовывали, выкрикивали не пристойности или что-то бессвязное, ломали вещи. Во всем этом безошибочно угадываются садистские импульсы, но провокационно-мазохистская тенденция перекрывает их. Ковалевский именно это имеет в виду, когда говорит о Пелагее Ивановне, юродивой XIX в. из монастыря в Дивеево: «Она сама как бы вызывала всех в общине на оскорбления и побои себе...» [27]. Святой Прокопий из Устюга, живший в XIII в., благодарил зрителей за их ответные колкости и удары. Говорили, что Василий Блаженный из Москвы (XVI в.) охотно принимал проклятия от тех, кому он бросал вызов.
Максим Горький прекрасно выразил демонстративный элемент в мазохизме юродивого: «Видишь ли Ты, Господи, как я мучаю, как унижаю себя, славы Твоея ради, — видишь ли ? Видите ли вы, людие, как я истязую себя спасения вашего ради — видите ли?» [28].
Юродство было привлекательным не только для самих юродивых, но и для тех, что были зрителями юродивых. Бывало, вокруг юродивых собирались огромные толпы на рода и глазели на их мазохистские номера. Это не могло не оказывать влияние на впечатлительных детей. В детстве будущий народник писатель Глеб Успенский и его друзья восхищались и даже подражали юродивому Парамону: «Дети начинали верить в возможность спасения и в счастливую жизнь, которая ждет их на том свете. Они следовали за Парамоном по городу, голодали, клали гвозди в башмаки и завидовали тому, у кого раньше выступала кровь» [29].
Изображение юродства в различных формах искусства также небезынтересно. В русской литературе описано много юродивых, а также героев, которые их напоминают, таких, как Николка у А. С. Пушкина, Влас у Н.А. Некрасова, князь Мышкин и Сонечка Мармеладова у Ф.М. Достоевского, доктор Живаго у Б.Л. Пастернака [30].
Совершенно естественно, что Биллингтон ассоциирует юродство с «мазохистскими импульсами» [31]. Это не означает, что не всегда поведение юродивых сводилось к мазохизму (например, иногда они были носителями социального протеста, занимались пророчествами, страдали от аутизма и т.д.). Но не нужно забывать, что безумие во имя Христа существовало и в других ветвях христианства, например в греческом православии. Интересно, что в русской право славной Церкви канонизировано тридцать шесть юродивых, а в греческой — только шесть. Пожалуй, Савард прав, говоря о «русском энтузиазме» по отношению к юродивым [32].
В середине XVII в. появился еще один фактор, способствующий развитию мазохистской практики на русской религиозной почве. Как раз в это время произошел раскол между официальной православной Церковью и добровольно объединившейся группой, которую со временем стали называть «староверами», или «старообрядцами» [33]. Расхождения касались общих вопросов растущей секуляризации русской культуры, дальнейшей иерархизации церковной верхушки, приемлемости иностранных моделей в религиозном поведении и т.д. Существовали также расхождения в ритуале, особенно в том, как совершать крестное знамение. Православный патриарх Никон под влиянием современного ему греческого православия выпустил предписание, согласно которому вместо старого двоеперстного крестного знамения нужно было совершать знамение тремя перстами. Теологическая подоплека этого изменения не совсем ясна (очевидно, три пальца символизируют святую Троицу, а два — дуальную богочеловеческую сущность Христа). Однако реакция на это нововведение некоторых религиозных консерваторов, в частности протопопа Аввакума (1620-1682), была однозначной и категоричной: «Никон — волъкъ со дьяволомъ предалм тремя перъсты креститца». Изменение в обряде рассматривалось старовера ми как возможность стать жертвами:
«В помети Никон пишетъ: “Год и число. По преданию святых апосталовъ и святых отець, не подобаешь во церкви метания творити на колену, но в поясь бы вамъ творити поклоны, еще же и трема персты бы есте крестились " Мы же задумалися, сошедшеся между собою: видим, яко зима хощетъ быти, серце озябло и ноги задрожали. Нероновь мне приказал церковь, а сам един скрылся в Чюдов — седмицу в палатке молился. И там ему от образа гласъ бысть во время молитвы: “Время приспе страдания, подобает вамъ неослабно страдати“!» [34].
И староверы страдали.
«Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» полно жутких сцен порки, сжиганий, увечий, голода, непосильного труда и других ужасов, и все это было желанно во им Христа:
«Сверху дождь и снегъ, а на мне на плеча накинуто кафтанишко просто; льетъ вода по брюху и по спине, — нужно было гораздо. Из лотки вытаща, по каменью скована околъ порога тащили. Грустко гораздо, да душе добро: не пеняю уже на Бога вдругорят. Наумъ пришли речи, пророкомъ и апостоломъ реченныя: “Сыне, не пренемогай наказаниемъ Господнимь, ни же ослабей, от него обличаемъ. Его же любить Богь, того наказуеть; биет же всякого сына, его же приемлетъ. Аще наказание терпите, тогда яко сыномъ обретается вамъ Богь. Аще ли без наказания приобщаетися ему, то выблядки, а не сынове есте". И сими речи и тешил себя» [35].
К счастью