У отца есть враги, и сейчас он, Иван, действует в их интересах. Это ясно.
Ивану было стыдно – с отцом у него, в сущности, были неплохие отношения, отец никогда не давил, старался слышать, да и вообще не так уж чтобы лез в жизнь сына. Маша ему не нравилась. Но Маша не нравилась никому из его окружения.
Серый считал ее страшной. Дурак.
Клоп подозревал в ней корысть. Дурак дважды.
Машка… Иван прищурился, на мгновение забыл о том, деле, что должен был совершить. Машка – настоящая. Не идеальная, но именно такая, как надо. Она спорит о том, во что верит, она не пытается казаться хорошей и удобной, она ершистая и острая на язык. Ему с ней было кайфово. Будто крылья за спиной раскрывались. Хотелось идти на подвиг, крушить головы драконам, искать артефакты, спасать котят… И все подвиги посвящать ей.
Иван усмехнулся. Он и этот подвиг был готов посвятить ей, если бы подстава отца могла хоть как-то, каким-то боком называться геройством.
Голоса стихли. Иван знал, что сейчас отец отправится в душ, а мама начнет собирать на стол. Кабинет будет пуст примерно на двадцать минут.
Он сел на кровати и прислушался, проверил, в кармане ли сотовый. Выключил звук – еще не хватало, чтобы в самый ответственный момент пришло сообщение или кто-нибудь позвонил. Осторожно спустив ноги на пол, дошел до двери, надавил на ручку и немного расширил щель. Прислушался. Мама шумела посудой. Из ванны тянулся аромат отцовского шампуня.
Оставив дверь приоткрытой, Иван на цыпочках прошел до конца коридора, огляделся и, выдохнув, будто ныряя с головой в ледяную прорубь, шагнул в кабинет отца. Прикрыл за собой дверь.
Это было запретное место. Сердце Ивана билось в истерике, шум в ушах молил развернуться и уйти. До того, как станет слишком поздно.
К своим почти восемнадцати годам Иван знал, что бывают поступки, которые красной линией разделяют жизнь на до и после. В библии говорят «не убий», потому что убийство, как и другие смертные грехи, – это та самая красная линия. Не отмотать назад, не исправить. Только лечь рядом с жертвой, сгибаясь под проклятиями и чувством вины.
Заповедь «Не укради» была тоже в том списке.
Иван смотрел на кейс отца и был на той самой черте.
Он протянул руку. Еще можно вернуться и отмотать назад. Еще можно найти другой выход. Какой? Иван давно все просчитал, найди он выход, он бы не оказался в этой комнате, не стоял бы с протянутой рукой, умирая от каждого шороха за дверью.
Выхода не было. Гудвин его не отпустит. Но стоит ли свобода твоего сердца такой цены – предательства? Иван зажмурился и сделал шаг вперед. Пальцы сомкнулись на ручке и потянули вниз застежку-молнию.
В груди что-то расширилось, ударило по вискам тупой и ноющей болью, сомкнулось под ребрами. Он перестал дышать. На одном выдохе он открыл отцовский кейс, распахнул его и достал папку-уголок, внутри которой обнаружил три листа формата А4. Протокол испытаний. Акт приема-передачи. Приложение с техническими характеристиками. Синие печати и размашистые подписи уверенных в себе незнакомых Ивану людей. Он старался не смотреть на подпись отца – подчеркнуто аккуратную, победную. Он старался не думать, с какими эмоциями отец ставил ее. Разложил бумаги на столе, достал из кармана сотовый. Руки подрагивали, когда он фотографировал бумаги одну за другой. Четко, фокусируя кадр.
Казалось, он рассыпался. Его глаз продолжался объективом, слух напряженно вслушивался в звуки за дверью – становился сквозняком из приоткрытого окна. За дверью послышался шорох – Иван замер, едва не уронив от неожиданности телефон. Прислушался: это мама говорила с кем-то по телефону. Смеялась. Вода в ванной уже не шумела, отец мог выйти с минуты на минуту. Приложение с техническими характеристиками еще не были сфотографированы. Ничего – он их сфотографирует в своей комнате, потом вернет в кейс, когда все заснут. Так и не сумев вздохнуть, он собрал бумаги, вернул их в папку и все вместе – в отцовский кейс. Закрыл его. И бросился вон, пробираясь бесшумно, прячась за углы.
Выдохнул только в своей комнате, беззвучно притворив ее за собой и повернув защелку. Приложение с техническими характеристиками подрагивало в его руках.
Рухнул на кровать. Руки дрожали. Чтобы унять дрожь, Иван до боли вцепился в угол подушки.
Черта еще не пройдена. Кадры, которые ждал от него Гудвин, еще лежали в галерее. Их можно удалить и сделать вид, что ничего не произошло. Что ничего не было, что он не стоял на черте.
Сердце жалобно стонало, умоляло именно так и поступить. Отец не виноват, что он, Иван, влип в такое дерьмо. Отец всегда старался помочь.
Но что тогда будет делать он? Какие еще задания поручит ему Гудвин? Или подставит на следующем же туре… как Иволгу, парня, который сдох от передоза в прошлом месяце. Гудвин тогда наглядно показал – со всеми, кто решит его обмануть, будет так же. С ними, или их близкими. Никаких следов, ведущих к Гудвину – все важные сообщения передавались лично, напечатанные на бумаге или написанные от руки. Четко отработанная схема, рассчитанная на таких, как он, идиотов, клюнувших на легкие деньги.
Иван спрятал лицо в подушке, завыл: он сам привел Машу в игру. Еще тогда, когда считал ее прикольной и безобидной. У Гудвина на Машу тоже наверняка есть компромат.
«Что делать?». – Иван раскачивался вперед назад, когда экран мобильного мигал сообщениями от Маши и от Гудвина.
Выход наверняка есть, но Иван его не видит, он смотрит на экран, где гаснет сообщение от Гудвина: «Я жду». Отправленные таким образом снимки навсегда останутся в Сети. И конечно, когда-нибудь всплывут, в этом Иван не сомневался. Как далеко он будет в тот момент от отца, чтобы не видеть его лица, не отвечать на его вопросы?
Иван вцепился в волосы, дергая их и беззвучно хрипя – крик застрял в глотке и царапал теперь слизистую. Его тошнило.
Он слышал, как отец с матерью говорили в кухне, отец что-то возбужденно рассказывал. Доносились ароматы ужина. Еще пара минут, и мать постучится в дверь, чтобы позвать ужинать. Посмотрев на счастливого отца, Иван не отправит эти чертовы снимки. Значит, сейчас…
«Ау!» – сообщение от Гудвина.
«Откуда он знает, что бумаги у меня?» – полыхнуло под сердцем. Иван уставился на