Сун-ми кивнула в сторону служебных коридоров.
— Его с собой увела тётя Джи-вон. Сразу после того, как мы сошли. Сказала «со мной» и увела.
— Понятно, — протянула Со-юн, и её взгляд задумчиво скользнул в ту сторону, куда указала сестра. — Ну что ж… пусть поговорят. А нам с тобой теперь нужно решить, как отвечать на вопросы всех этих людей, — она кивнула в сторону начинающей приближаться маленькой толпы знакомых и журналистов, в глазах которых читался неподдельный интерес. История с «котёнком и грозой» явно не останется без внимания.
ДУРА
Квон Джэ-хён подошёл к стоящей в стороне от их шумной группы Ли Ми-ран. Она смотрела на подиум, где софиты ещё мигали по инерции, будто не желая отпускать только что случившееся чудо, но её взгляд был пустым. Слишком неподвижным. Так смотрят не на сцену — так смотрят внутрь себя, когда внезапно трескается привычная картина мира.
— Что Джэ-хён, пришёл сообщить очевидное? — спросила Ли Ми-ран с горькой усмешкой.
Джэ-хён остановился рядом, сунул руки в карманы худи, перемялся с ноги на ногу и сказал тихо, без злорадства, почти буднично:
— Ты про ваш спор?
Он не смотрел на неё, будто не хотел смущать своим взглядом.
— Нет, тут говорить не о чем. Ты проиграла.
Ли Ми-ран медленно повернула голову. На мгновение уголок её губ дёрнулся — вышла не улыбка, а горькая, усталая усмешка.
— Ну спасибо, кэп… — пробормотала она.
Со-ён пожал плечами — неловко, но искренне. Он помолчал секунду, потом всё же продолжил, осторожно:
— Знаешь, Ми-ран-а… я ведь помню, когда вы с Сун-ми были подружками.
Он искоса взглянул на неё.
— А потом… что за кошка между вами пробежала?
Ми-ран не ответила.
Внезапно она осознала: ей очень хочется, чтобы Сун‑ми пришла на её день рождения с этим парнем. Тем самым, которого она так рьяно защищала и из‑за которого они поспорили на целый миллион вон. И с которым они сейчас выступали на подиуме.
В голове всплыли её собственные слова:
«Похоже, нашим детским играм приходит конец».
Её взгляд скользнул по залу — и зацепился.
Чон А-рим.
Подружка Сун‑ми стояла в стороне, одна. Слишком прямая, напряжённая, как человек, который вот‑вот заплачет. В глазах блестели слёзы, но не от восторга. Губы дрожали, руки были сжаты в кулаки с такой силой, будто пытались удержать внутри рвущуюся наружу боль. Она смотрела на сцену с нескрываемой неприязнью — как на место, где её окончательно оставили за бортом.
Дура, — беззлобно, почти устало подумала Ми-ран, глядя на неё. Неужели ты, правда, не понимаешь, что Сун-ми тебе не ровня и никогда не была? И вместо того чтобы держаться рядом, ценить эту дружбу, ты начинаешь предъявлять ей свои обиды. Детские. Жалкие.
И вдруг — как удар током.
Она вспомнила.
Себя.
Ту самую. Ту, что когда-то тоже обиделась на Сун-ми — за то, что та увлеклась танцами. За то, что стала меньше звонить. За то, что перестала быть «удобной». Ту, что ждала, что Сун-ми придёт мириться, будет уговаривать, оправдываться, доказывать свою преданность.
А Сун-ми вместо этого просто… пошла дальше заниматься танцами.
И стала дружить с этой зубрилкой Чон А-рим.
— Щибаль… — вырвалось у Ми-ран. Тихо, но отчётливо. — Вот дура…
— Кто? — не понял Джэ-хён, нахмурившись. — Сун-ми?
Ми-ран резко повернулась к нему. В её голосе была такая горечь и такая ясность, что он невольно сделал шаг назад.
— Я, — сказала она. — Я дура.
Она посмотрела туда, где Сун-ми стояла в объятиях сестры и матери — сияющая, запыхавшаяся, счастливая, совершенно настоящая. Потом — снова на А-рим: одинокую, злую, потерянную.
И вдруг всё встало на свои места. Как недостающий кусок мозаики из детства, который она годами пыталась пристроить не туда, злясь, что картинка не складывается.
Ми-ран выпрямилась. Провела рукой по волосам, приводя себя в порядок — жест старый, привычный, но сейчас он был не про внешность, а про решение.
И она пошла вперёд.
Сквозь плотную толпу.
Сквозь любопытные взгляды.
Сквозь собственную гордость.
Прямо к семье Пак.
Прямо к своей Сун-ми.
Квон Джэ-хён смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась среди людей, и тихо выдохнул.
— Ну всё… — пробормотал он. — Теперь точно что-то будет.
ТОСКА ЗЕЛЁНАЯ
— Скажи мне честно. Чем ты планируешь заниматься в жизни? Не сегодня. Не на этой неделе. В жизни. — Джи-вон ждала ответа.
Ин-хо покатал в ладонях пустую, ещё тёплую керамическую кружку — как будто пытался вытряхнуть из неё остатки тепла, или, наоборот, убедиться, что оно всё ещё существует. Лишь потом отреагировал на её слова. Но не оживлением. Не вспышкой интереса. Даже не вежливым вниманием.
Его лицо исказила гримаса, для которой в языке существовало только одно точное определение — тоска зелёная. Не грусть и не печаль, а глубокая, вязкая, почти телесная усталость. Усталость не от неё даже — от самого вопроса, от горизонта, который этот вопрос открывал, от необходимости снова объяснять, почему блестящая перспектива вдруг кажется удушающей.
Джи-вон этого не понимала. И это злило.
Он был талантлив — не «перспективен», не «интересен», а именно опасно, раздражающе талантлив. Такой, каких не выращивают по методичкам. Но при всём при этом он оставался мальчишкой. Юным, резким, без капитала, без связей, без прошлого имени. А она, Ким Джи-вон, предлагала ему ключи от царства.
Стоило ей сейчас выйти в зал и крикнуть вслух хотя бы половину того, что она только что хотела предложить ему, — толпы вчерашних айдолов и сегодняшних трейни разнесли бы эту перегородку. Слава. Деньги. Контракты. Любовь фанатов. Всё то, чем бредит Корея, чем она кормит своих детей с младенчества.
И он не лукавил.
Она видела ложь за километр — за двадцать лет в индустрии это становилось инстинктом. Он не торговался. Не набивал себе цену. Не играл в недоступность. Эта зелёная тоска была настоящей. Чистой. Почти оскорбительной в своей искренности.
Он действительно не хотел ничего из того, что она ему предлагала.
Это бесило её до мелкой дрожи — и завораживало ещё сильнее.
— Джи-вон-ним, — наконец сказал он. Голос был усталый, ровный, с едва уловимым укором, как у