– Ты так ничего и не понял, – сказал отец, но улыбка на его лице померкла.
И тут я увидел перед собой ответ на все вопросы, даже чуть не хлопнул себя по лбу, когда на меня накатило осознание.
Уэст пришел к алтарю с опиумной трубкой.
– Ты… ты просто-напросто не смог удержаться, – сказал я. – Только-то и всего?
– Замолчи.
Самодовольная ухмылка исчезла совсем. Теперь Темносвет в облике отца смотрел на меня, злобно сжав губы и сверкая глазами, как будто хотел наброситься и разорвать на части. Однако молчать я не собирался.
– Ты поглотил марсианскую жизнь, потому что не мог насытиться. Тебе ведь ничего не стоило сохранить хоть горстку, чтобы она размножилась, и вернуться за угощением позже. Но нет, ты жрал и жрал, пока никого не осталось. То есть ты убиваешь нас даже себе во вред… потому что не можешь удержаться.
– Клоп! – закричал отец. – Откуда тебе, мешку распадающейся плоти, знать, что чувствуют бессмертные существа вроде меня?
– Я знаю, что такое быть зависимым, – сказал я. – Прекрасно знаю. И знаю, что рабская привязанность к предмету вожделения способна толкать на поступки, ведущие к саморазрушению. Ты просто наркоман.
– Это ты наркоман! Между нами нет ничего общего! – Голос Темносвета сорвался на визг. – Ничего!.. Ох, доктор, ну и помучаешься ты у меня. Я стану выворачивать твой разум наизнанку, пока он не сломается. Я заставлю тебя страдать так, как не страдало ни одно существо во Вселенной. И ты никуда не денешься. Я буду мучить тебя до скончания времен!
– Ну уж нет, – сказал я. – Больше тебе меня не запугать. Теперь ты мне полностью ясен. Раньше твои мотивы были для меня загадкой, а сейчас я вижу: все, что ты делал, ты делал ради очередной дозы. Ты просто любишь причинять мучения, и для этого тебе нужно больше власти над нашим сознанием. Вот твой наркотик. И отчаянная тяга к нему делает тебя несовершенным, уязвимым.
– Несовершенным?! Да как ты смеешь меня оскорблять? Твой крошечный разум просто не в состоянии вместить все мое величие!
– А вот и нет. Ты несовершенен, и именно поэтому убиваешь нас прежде, чем мы принесем тебе пользу. Ты заставил Уэста притащить метеорит сюда, где он уязвим, просто потому, что от этого твои ощущения сильнее. Наркоманы не могут остановиться, и ты ничем не лучше. Ты готов пойти на риск ради дозы, даже если рискуешь всем.
– Жалкая, бессмысленная, никчемная тварь! – воскликнул Темносвет. – Ты осмеливаешься спорить со мной? Сопротивляться мне? Разве паровой двигатель способен воевать с его создателем? Как? Вот и ты такой же паровой двигатель – набор деталей и химических реакций, возомнивший, будто обладаешь душой. Хочешь правду? Пожалуйста. Никакого «тебя» нет. Вообще ничего нет.
Призрак отца задыхался от злости; каждое слово вырывалось у него изо рта ядовитым плевком.
– Ты умрешь, доктор, – ты и весь твой убогий вид, и от вашего существования не останется и следа. Все, что вы сотворили, рассыплется прахом. Все, что вы узнали, забудется. Все, за что вы боролись, растворится в потоке времени. Вы настолько жалкие, что ползаете на коленях перед вымышленными богами, умоляя их о сказочной посмертной жизни. А ее нет. Вы просто куски мяса, лишь на время приведенные в движение и неспособные понять зачем.
– Опять ложь, – сказал я.
– Нет, доктор, это правда. Мне лгать незачем. Вы не в состоянии познать мир вокруг себя. Ваш мозг от бессилия выдумывает комфортную фантазию, которая объясняла бы то, что сообщают ваши несовершенные глаза и уши. Не нравится эта реальность? Пусть будет другая.
Отец щелкнул пальцами, и мы вновь оказались в оперном зале.
– Или другая.
Опять щелчок – и вот мы уже стоим на шканцах «Чарджера».
– Или еще одна.
С очередным щелчком мы перенеслись на занесенную красной пылью поверхность Марса.
– Я могу творить реальности бесконечно, и твое сознание будет безоговорочно верить в каждую, – сказал Темносвет, вернув нас в храм с алтарем и золотой «святыней».
– Ты опять отвлекаешь меня, – отозвался я. – Тянешь время в надежде, что подчиненные тебе безумцы прорвутся через позицию на входе и успеют мне помешать.
– Помешать тебе? В чем, скажи на милость? Ты совершенно бессилен мне навредить.
– Очевидно, наоборот. Иначе бы ты так не старался. Именно это тебя всегда и пугало – что одна из, как ты говоришь, примитивных обезьян догадается, насколько ты готов рисковать ради очередной дозы своего наркотика. И, догадавшись, сбросит метеорит в магму.
Я сделал еще шаг к алтарю, к «святыне», которую Темносвет так настойчиво оберегал.
– Ты потому и велел Уэсту перегородить тоннель гаубицей, потому наслал на нас освежеванных безумцев, потому искушал меня в оперном зале – чтобы я не попал сюда и не уничтожил чертов метеорит в жерле вулкана. Ведь тогда ты со своими иллюзиями так и останешься среди звезд, по ту сторону магнитного поля.
Я двинулся к «святыне», но призрак отца встал у меня на пути и схватил за руку – цепко, будто клещами, как тогда, в парусном чулане.
– Это все не по-настоящему, – сказал я и закрыл глаза, стараясь развеять лживый образ. – Ты сам говорил, что лишь путаешь мне мозг, внушая те или иные ощущения. А на самом деле все это не более реально, чем Уэст с его хлыстом.
Голову пронзила мгновенная боль, и хватка исчезла, рассеялась, будто дым на сильном ветру. Я прошел мимо призрака и потянулся к золотому шару.
Не успел я к нему прикоснуться, как Темносвет навис у меня над ухом и зашептал:
– Откуда тебе знать, что все, что ты видел, реально? Ты правда веришь, будто я допустил бы такое? Нет, это лишь очередной мираж. Морок. Галлюцинация.
– Может быть.
– Так и есть. И в этом кроется величайший обман. Ты поверишь, что одолел меня, но продолжишь жить в сотворенной мною фантазии. Навечно. И никогда этого не поймешь, никогда не узнаешь, что правда, а что – лишь плод моего воображения.
– Как я уже сказал тебе в оперном зале, это не имеет значения.
Я схватился за «святыню» и заставил себя посмотреть на нее истинным взглядом. Заставил себя увидеть не золотой шар на алтаре, а бесформенный булыжник на краю каменного выступа.
Было больно. Ужасно больно. Метеорит жег пальцы, словно раскаленный, и невольный вскрик сорвался с моих губ. Однако это меня не остановило, и я всем весом навалился на свалившийся с неба валун. Боль от пальцев перешла в руки и, наконец,