Прошла неделя. Мы редко выходили из покоев. Мир за дверью мог подождать. Потом прошел месяц. Я попросила переоборудовать башню в лабораторию. И вот теперь в моих руках редкое зелье по особому рецепту.
— Выпей, прошу тебя, — прошептала я, протягивая ему кубок с густой, темной жидкостью. Запах трав был резким, горьким. Но со вкусовыми качествами ничего не поделаешь.
Ангрис сидел в кресле у камина. Золотая маска тускло блестела в огне. Он не снимал ее даже наедине со мной. Иногда мне казалось, что она приросла к кости.
— Зачем? — произнес он, глядя на зелье. Его голос был хриплым.
— Болеть не будет, — настаивала я, садясь на подлокотник его кресла. Я чувствовала жар, исходящий от его тела.
— Я же сказал, что не болит.
Вот упрямый! Я же видела, как он напрягается. Видела, как иногда его рука невольно тянется к лицу, словно чтобы сорвать маску, но останавливается.
— Давай ты просто выпьешь, — прошептала я, прикасаясь пальцами к золоту маски. Металл был теплым. Живым.
Он смотрел на меня долго. В его глазе плескалась тьма, но сейчас в ней не было угрозы. Только вопрос. «Зачем тебе это?». Он привык быть оружием. Быть болью. Быть тем, кого боятся. Забота казалась ему чуждой.
Потом он сдался. Взял кубок. Несколько глотков зелья. Я смотрела на него, нервно ломая пальцы. Сработает или нет? Рецепты Орация были древними, но магия драконьей крови непредсказуема.
Ангрис поставил кубок. Положил руку на золото маски. Его брови нахмурились. Он замер, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. Тишина в комнате стала почти невыносимой. Я сгорала от нетерпения.
— Как ты это сделала? — прошептал он. Голос дрогнул.
— Так не болит? — спросила я с надеждой, задерживая дыхание.
— Нет, — выдохнул он. В его плечах опустилось напряжение, которое копилось все это время. — Впервые...
Ну хоть сейчас честно признался. Он не сказал «терпимо». Он сказал «нет».
— Погоди, я только начала, — я коснулась его щеки, той стороны, где была живая кожа. — Я уверена, что однажды смогу полностью исцелить твой шрам и глаз.
— А свой шрам? — спросил Ангрис, недоверчиво касаясь пальцем рубца на моем лбу. Того самого, что остался от Глифа Правды.
— Пусть будет, — вздохнула я, накрывая его ладонь своей. — Он мне не мешает.
— С каких пор?
— С тех пор, когда вместо зеркала я стала смотреть в твои глаза, — прошептала я.
Он замер. Зрачок в его глазе расширился, поглощая радужку.
Ангрис притянул меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы. Его дыхание было горячим.
— Ты мое безумие, Эвриала, — прошептал он в кожу шеи. — Это не ты сошла с ума. Это я сошел с ума… И продолжаю сходить…
Он сжал меня в объятиях, а я чувствовала эту боль, но не обижалась, не ойкала. Я знала, что это значит. Знала, как сильно он хочет почувствовать, что я рядом. И в такие моменты я прижималась к нему еще сильнее, чтобы почувствовать, что он тоже рядом.
Десять лет спустя
Сегодня я забыла закрыть дверь в башню. Хотя обычно никто ничего интересного здесь не увидит. Ну куча книг по магии, ну свитки. Стол, колбы с зельями, которые теперь варила я сама. И всё...
Башня стала моей лабораторией. Моим убежищем. Ангрис разрешил мне всё, кроме исчезновения.
Но сегодня в дверь башни добежали маленькие ножки. Стук был легким, стремительным.
— Мам! Мам! — послышался голос сына.
Я обернулась, видя, как будущий император замирает на пороге. Ему было восемь. У него были волосы отца — темные, как ночь, и мои глаза. Но сейчас они были широко распахнуты от удивления.
— Ой, а кто это?
Он смотрел не на меня. Он смотрел на то место, где в воздухе парил Ораций. Призрак завис над столом, разглядывая какой-то древний фолиант, и замер, услышав голос ребенка.
Я чуть не выронила книгу. Сердце пропустило удар. Я надеялась. Я так надеялась, что этот дар не передастся сыну. Я не хочу, чтобы он так же сживался с кошмарами, как и я. Я не хочу, чтобы он видел мертвых. Я была рада, когда видела его улыбку во сне. Я молилась всем богам, чтобы он был обычным… драконом.
— Это... — прошептала я, в ужасе глядя на сына.
Малыш сделал шаг вперед, не чувствуя страха. Для детей граница между мирами всегда тоньше.
— А что это за дедушка такой прозрачный?
Ораций поправил очки. Его силуэт стал чуть четче, словно он набирался сил от внимания ребенка. Он улыбнулся.
— Меня зовут Ораций, ваше высочество! — произнес старый чародей, и его голос прозвучал торжественно. — И я должен сказать, что из вас может получиться отменный ученик. Вот, например, ваша матушка — великолепная ученица.
Сын повернулся ко мне, и в его глазах не было ужаса. Был интерес. Тот самый, что когда-то был у меня.
— Мам, он настоящий?
В детских глазах был восторг.
— Да, настоящий. Только… папе не говори, — прошептала я, обнимая сына.
— Хорошо, мам, — прошептал маленький принц. — Не скажу. Обещаю. Только можно я буду приходить почаще! Мне интересно!
Я не ответила. В глазах предательски щипало.
За что? За что меня так наказала судьба? Ладно я, но не ребенок… Ребенка за что? У меня по щекам потекли слезы… Горькие слезы матери, которая невольно, своим проклятым даром, обрекла сына на мучения.
— Мам, почему ты плачешь? — послышался встревоженный детский голос.
— Потому что тебе снятся плохие сны, — прошептала я.
— Мне не снятся плохие сны! — заметил будущий император, а в его голосе — сплошной восторг. — Мне снится много-много всяких рук, какие-то мертвяки… А я летаю и их сжигаю! Мне очень нравится! Я на них огнем вот так! Пышь! И всё! И они все горят! Это очень хороший сон! И я их очень люблю!