Я перевёл дыхание. Вроде бы всё шло, как по писаному. Переправа горела, враг в ужасе разбегался, снаряды рвались.
— Отлично, — выдохнул я, но внутри, где-то под диафрагмой, уже зашевелилось склизкое и холодное предчувствие близкой беды.
— Кир, — голос Соболя, звучавший через вокс, стал жёстче, потеряв свою ледяную отстранённость. — Они не бегут. Смотри внимательнее.
Я перегнулся за борт, вглядываясь вниз до рези в глазах. И правда, там, где только что метались беспорядочные фигурки, теперь не было хаоса. Они перетекали, плавно и слаженно, словно тёмная вода, обтекая зоны поражения, уходя с линии огня в складки местности, оставляя после себя лишь пустые, дымящиеся воронки. Это была не паника стада, а расчётливая перегруппировка.
488
Кто-то невидимый на берегу действительно держал ургов в железном кулаке, и этот кулак сейчас сжимался, чтобы нанести удар. Словно насмешливое, злое подтверждение моих опасений, с другого берега, из замаскированных укрытий, которые наша разведка проглядела с преступной небрежностью, ударила уцелевшая батарея.
Это был не хаотичный ответ перепуганного врага. Снаряды ложились с пугающей точностью, вычерчивая в сером небе невидимые параболы смерти, и все эти дуги сходились в одной точке — на палубе «Золотого Дрейка». Мы превратились в мишень.
Соболь отреагировал на этот вызов с тем проворством, которое рождается у тех, кто глубоко знает механику выживания. Корабль застонал всем корпусом, протяжно и жалобно, словно живое существо, которому выворачивают суставы. Это крылья поменяли положение. Палуба ушла из-под ног, меняя наклон так резко, что желудок подскочил к горлу. «Дрейк» рванул вверх, в спасительную облачность, ломая инерцию. Мы почти легли на правый борт, паруса, до того смирные, хлопнули с такой чудовищной силой, что звук этот, похожий на удар бича, долетел до земли, на мгновение заглушив грохот разрывов.
— Уходим! — хрипло крикнул кто-то в эфире, и в этом голосе звенело то, что мы все поняли одновременно, но боялись признать.
Да, роли в этой пьесе переписали без нашего ведома. Охотник и жертва поменялись местами.
— Ответный огонь с правого борта! — прорычал Соболь, и его спокойствие треснуло, обнажив ярость, тлевшую внутри всё это время.
Я заскользил к правому борту на подошвах, балансируя на наклонной палубе, как канатоходец над пропастью. Пальцы уже активировали Скрижаль, выбирая нужную Руну. Страха не было — только холодная, расчётливая злость на собственную слепоту. Ещё до того, как гаусс-пушки успели выплюнуть смертоносные иглы, с моей руки сорвалась «Ледяная Звезда». Заклинание ушло вниз, к дымным вспышкам вражеской батареи, оставляя в воздухе морозный след — личный автограф Кровавого Генерала в книге разрушения.
Уже после, когда Исс-Тамас остался далеко позади, превратившись в грязную ленту на горизонте, меня не покидало липкое, навязчивое ощущение. Казалось, что переправу мы не просто разрушили, а послужили наживкой в чьей-то большой игре. Нас ловили. Не конкретно нас, а наш воздушный парусник — чуть ли не единственную козырную карту в нашей колоде. И то, что мы ушли, было не столько нашей заслугой, сколько недоработкой их артиллеристов.
«Золотой Дрейк» теперь шёл ровно, тяжело, никуда не торопясь, и эта подчёркнутая, механическая уверенность корабля действовала на истрёпанные нервы сильнее, чем болтанка. Соболь перевёл судно в режим, который мне нравился больше всего, когда речь шла о полетах над враждебной территорией. Паруса оставались туго свёрнутыми, снасти не пели на ветру, серебристые полотнища не ловили предательский свет и не демаскировали нас на фоне свинцового неба. Парусник неторопливо скользил в вышине на странной тяге — особый наклон крыльев и антигравитационный материал толкали нас от поверхности, словно магнит от магнита. Мы не летели, а скорее шли на цыпочках.
— До болот меньше получаса, — произнёс Алексей, появляясь на палубе.
Он вышел так, будто просто решил подышать свежим воздухом перед сном, но я слишком хорошо знал этот тип людей. Его взгляд ощупывал пространство, цепко проверяя всё по кругу. Состояние такелажа, горизонт, лица команды. Мой друг давно привык, что мир — это сломанный механизм, который норовит отхватить тебе пальцы.
— Паруса держим убранными, — продолжил он, вставая рядом со мной у леера. — Идём на плоскостях и подъёмниках. Не имею ни малейшего желания светиться над топью, как праздничный фонарь в борделе. Слишком хорошая мишень.
— И правильно, — ответил я, чувствуя, как ветер, сырой и пронзительный, пытается забраться под стыки бронепластин, чтобы уцепиться ледяными пальцами за кожу. — Над болотами, по идее, должно быть тихо. Там только местные болотники партизанят. В последний мой визит зенитных комплексов я у них не наблюдал, а из рогатки «Дрейка» не сбить.
Соболь сухо хмыкнул. Он не стал спорить, потому что спорить было не с кем, да и незачем. Но я внутренне с ним согласился. Единство не прощает беспечных. Здесь выписывают штрафы кровью именно тогда, когда ты решаешь, что можно расслабиться.
Я посмотрел на своих женщин. Жёны стояли ближе к средней мачте, сбившись в плотную группу. Они держались так, как держится стая, если эта стая родилась не в лесной чаще и не в степном ковыле, а на холодной, переменчивой воде. Народ Белого Озера… Удивительная порода. Они умеют выглядеть мягкими, податливыми, как речная глина, пока ты не коснешься их по-настоящему и не поймешь, что эта мягкость — лишь тонкий налёт ила. А внутри — ледяная жилка, твёрдая и острая, как осколок айсберга, которая не сломается ни с первого удара, ни с десятого.
Грубая полевая форма «Красной Роты» делала их внешне похожими на простых бойцов, стёрла индивидуальность фигур. Но она не могла вытравить из них того, что сидит глубже ткани, глубже кожи и даже глубже костей. Принцесса остаётся принцессой, даже когда стоит по колено в крови, держит в руках тяжёлый «Суворов» и шагает в холодную темноту, где пахнет только гнилью, смертью и безнадёжностью. Это даже не воспитание, а проклятие породы.
Мысль о тех, кто остался, вернулась внезапно. Локи и Чор. Они остались в особняке. Эта мысль сидела у в голове ржавым гвоздём, и каждый удар сердца загонял его всё глубже. Я сознательно оставил их там, в каменных стенах, где