Нейла, женским чутьём на чужую слабость, мгновенно перехватила мой взгляд. Я, сам того не желая, машинально шарил глазами по палубе, натыкаясь на пустоту там, где привык видеть небольшую фигуру юркого Чора или сутулую, опасную тень Локи. Это было фантомное чувство — будто у калеки зудит ампутированная рука, и он тянется почесать то, чего нет.
Нейла подошла неслышно, и в её голосе, тихом и вкрадчивом, яд был так искусно смешан с притворной заботой, что одно от другого и не отличить.
— Не ищи их взглядом, господин мой, — проворковала она, и губы её тронула улыбка. — Тени не прилетают по свистку, если их оставили сторожить берлогу. Ты ведь сам, в приступе мудрости, решил, что сегодня твои супруги заменят тебе Копьё. Или ты уже сомневаешься, что мы способны удержать твою жизнь в своих слабых женских руках?
Я промолчал, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, но Дана, стоявшая рядом, отреагировала быстрее. Она лишь чуть повернула голову, но этого хватило, чтобы обозначить присутствие.
— Нейла, — произнесла она сухо, тоном строгой учительницы. — Оставь свои когти и зубы при себе, хотя бы на час. У нашего господина сейчас не то настроение, чтобы слушать, как ты журчишь не по делу, упражняясь в злословии. Твои слова пусты, как прошлогодний орех.
— Я и не журчу, сестра моя рассудительная, — лениво, с тягучей ленцой парировала Нейла, даже не глядя на неё. — Я всего лишь пытаюсь развлечь нашего грустного, погружённого в думы господина светской беседой с покорной и смиренной супругой. Разве поддерживать своего мужчину, каким бы могучим Восходящим и великим воином он ни был, не наша главная задача?
Я усмехнулся. Лиана, до этого молчавшая, просто сдвинулась. Она сделала коротких полшага ближе к Нейле, и в этом движении была такая плотная, физическая тяжесть, что спор мгновенно растворился, ушел в песок. В их странной, замкнутой озёрной культуре, где слова часто считались лишним шумом, многие конфликты решались именно так — жестами, взглядами, едва уловимыми касаниями. Приличия у них были той самой тонкой накрахмаленной скатертью, под которой прятали мясницкий нож. Но, что важно, каждая из моих женщин прекрасно знала, куда и как этим ножом ткнуть, чтобы не оставить ярких красных пятен на белоснежной ткани.
Энама, стоящая чуть поодаль, смотрела не на нас, а вниз, туда, где начиналась серая муть болот, спросила о главном.
— Господин мой… — голос её дрогнул, но тут же выровнялся. — Мы ведь будем проходить через ту самую ужасную деревню болотников, о которых когда-то с таким страхом рассказывал отец?
Я медленно кивнул, глядя в её расширенные зрачки, в которых плескался первобытный ужас перед хтонической природой.
— Да, Энама… И вы все, запомните раз и навсегда, болотники — это не люди. Совсем не люди, даже если у них две руки и две ноги. Не вздумайте мерить их нашей меркой и не пытайтесь разговаривать с ними, как с людьми. У них нет совести и чести в нашем понимании, и жалости тоже нет. Они понимают не слова, не увещевания и не золото. Единственный язык, который доходит до их мутного сознания — это давление, животный страх и вид чужой крови.
Я перевёл дыхание и продолжил.
— Твой отец, Энама, выжил и преуспел в таких условиях, в каких любой другой лёг бы в грязь и умер от отчаяния. Но даже он совершил ошибку — пошёл разговаривать и договариваться с этими существами, как с равными, забыв, что перед ним негуманоиды с другой прошивкой мозга. У них иные первичные настройки.
Нейла, уже забывшая про свою колкость, чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнул хищный интерес.
— Но, господин мой, — тихо заметила она, — ещё говорят, что они помнят боль. Ту боль, которую им щедро подарил ты. Разве память не делает зверя сговорчивее?
— Это была боль, которую они выбрали сами, — жестко ответил я, пресекая её попытку снова увести разговор в сторону женских шпилек. — Они однажды попытались отобрать у меня Чора. Решили, что зоргх — легкая добыча. Так тогда и было, но цену, которую я тогда запросил за своего зоргха, они не потянули. С тех пор они стали осторожнее, но остались прежними.
Дана тихо, почти про себя заметила:
— Значит, господин мой, если они всё-таки полезут на нас сегодня, это будет не импульс дикарей, а холодный расчёт.
— Именно, Дана. Именно, — подтвердил я, чувствуя тяжесть этого вывода. — И это намного хуже, чем ярость берсерка. Расчётливый враг не бросается на тебя грудь в грудь, он ждёт, пока повернёшься спиной.
Соболь, который всё это время стоял у штурвала и слушал нас лишь краем уха, вдруг вмешался. Его голос прозвучал сухо и деловито, возвращая нас из дебрей нечеловеческой психологии в грубую реальность.
— Храм уже показался на горизонте. Вижу дымы над деревней. Но это не очаги. Судя по цвету и густоте, пожар. Что-то там горит, и горит сильно.
Я подошёл к борту, перегнулся через леера и увидел.
Чёрный массив Храма Вечности торчал из бурой, тухлой топи, как гнилой зуб, с мясом выдернутый у мира и воткнутый обратно другой, неправильной стороной. Без живительного света Игг-Древа, он не сиял и не звал к себе паломников, а просто торчал там — равнодушной, мёртвой и мрачной громадой, памятником прошлому величию и падению.
Деревня болотников оказалась ближе, чем мне хотелось бы. С этой высоты я различал кривые сваи, шаткие настилы, гнилые мостки, соединяющие хижины. Дым действительно стелился низко и вязко, и был жирным, чёрным. По моему опыту, так горят не дрова, а жилища, подожжённые чужой рукой. В деревне явно были гости, и гости незваные.
— Снижайся восточнее, — скомандовал я, принимая решение мгновенно. — Вон над тем сухим каменным языком, что вдаётся в болото. В саму деревню на шлюпке не пойдём. У меня нет ни малейшего желания прыгать по их мосткам, но…
Я посмотрел на Соболя и добавил:
— Помнишь историю этого судна? «Золотой Дрейк» нам так и достался — когда один невероятно самоуверенный арминумский капитан, решил спустить команду на шлюпке прямо посреди боя. Он думал, что его