Соболь коротко кивнул. Его имплант, обычно тускло тлеющий в глазнице, вдруг вспыхнул ярче, наливаясь тревожным алым светом — верный признак того, что хозяин перевёл его в боевой режим.
— Согласен, — отозвался он. — Я тоже не горю желанием, чтобы нас встречали снизу, пока мы болтаемся в воздухе и ничем не можем помочь десанту. Начинаю снижение.
Я кивнул. «Золотой Дрейк» опускался мучительно мягко, словно боялся потревожить то, что спало внизу. И всё же я всем телом ощущал, как многотонная масса корабля давит на плотный болотный воздух, как едва слышно, на грани ультразвука, дрожат перенапряжённые снасти, как под подошвами сапог гудит палуба, передавая нервную дрожь камнедерева. Паруса остались туго свёрнутыми на реях, мы так и не решились их поставить. Алексей искусно маневрировал при помощи одних крыльев и положения корпуса корабля, при помощи перемещения балластной воды. Я удивился его хитрой находке, но погружаться в тонкости устройства не стал, но факт оставался фактом — «Золотой Дрейк» стал в разы более манёвренным. Да, без поставленного паруса он терял в скорости, но не оставался совсем уж беспомощным. Как бы там ни было парусник уверено держался в сером, липком мареве. После остановки, мы спустили шлюпку и опустились на поверхность.
Я сошёл первым. Под ногами спружинила мокрая, податливая почва. Запах болота ударили в нос. Я поймал себя на том, что дышу сквозь стиснутые зубы, цедя воздух малыми порциями.
— В клин, — произнёс я негромко, но голос мой прозвучал в этом ватном безмолвии как выстрел.
Жёны ответили почти хором, слаженно и дисциплинированно, и в этом звуке было что-то успокаивающее, правильное, возвращающее мир в рамки понятной военной логики.
— Да, господин мой.
Слово «господин» не унижало их и не возвышало меня. В наших реалиях это был не титул тщеславия, а тяжёлый рюкзак ответственности, который они признавали за мной и который я обязан был тащить, не сгибаясь.
— Дана — центр, держишь фронт. Лиана — левый фланг, смотри за тенями. Нейла — правый, и не отвлекайся. Энама, замыкаешь, твоя задача прикрывать тыл. Младшие — в центр, пальцы вдоль скобы, предохранители снять. Очереди короткие, с отсечкой по два-три выстрела. Мы здесь не на празднике, патроны не экономить, но и не жечь, мы не фейерверки на празднике устраиваем.
Нейла, поправляя перевязь, ответила с интонацией светской львицы, с какой обычно обсуждают погоду за чашкой чая.
— Жаль… Я так люблю праздники, господин мой, — в её голосе скользнула улыбка. — Мы ведь так и не отметили нашу свадьбу по-настоящему. Всё бегом и бегом, все в крови по самые уши. Давайте сделаем это сразу, как вернёмся? Большой пир, музыка, танцы, песни, вино…
Дана даже не повернула головы в её сторону. Она стоя на одном колене уже ощупывала взглядом сектор обстрела, но её слова хлестнули сухо и точно:
— Держи свой острый язык в ножнах, сестра. Твои фантазии сейчас неуместны, как кружева на погребальном саване.
Мы двинулись к деревне, ступая след в след.
Первых болотников я почувствовал не глазами. Их сознание зашуршало по самому краю моего восприятия — холодное и мокрое, как склизкое прикосновение невидимой руки к оголённом нервам.
Не мысли в нашем понимании. В них не было логики или сомнений, как не наблюдалось и страха. Это был набор примитивных, мощных импульсов, простых и безжалостных, как инстинкт акулы, просто собранные в блоки и более сложные.
Чужое. Тёплое. Мясо.
Они не умели строить сложные фразы, не знали метафор. Их разумы были плоскими и мутными, как та вода, среди которой они влачили свои жизни.
Сверху — обманчивое спокойствие ряски, внизу — бесконечный, ненасытный голод, чёрный ил, готовый засосать всё живое. Они воспринимали нас не как врагов, не как угрозу, а… Да, как калории, которые пока передвигались самостоятельно.
489
Я не стал тратить время на лишние слова. Собрал волю в тугой ком и швырнул ментальный образ прямо в серую муть их сознаний.
Боль. Тишина. Назад.
Картинка была простой — я им не угрожал, просто показывал неизбежность. Заставил их вспомнить тот урок, когда их сородичи корчились и выли, моля о смерти. Болотники не знали чести или милосердия, но они прекрасно помнили то, что способно причинить невосполнимый вред. И я стал для них синонимом этого вреда и потерь.
В камышах дрогнули тени. Несколько приземистых широкоплечих фигур показались на настиле. Кожа блестела, руки длиннее человеческих, пальцы цеплялись за дерево, как крюки. Морды плоские, носовые щели, три маленьких глаза сидели низко. В этих глазах не было ни страха, ни злости — только оценка угрозы.
Дана посмотрела на них спокойно, будто прикидывала, сколько патронов уйдет, если придется зачищать сектор.
Лиана, чуть наклонив голову, прошептала почти беззвучно:
— Они… Тебя слушают, господин мой?
— Они меня помнят, — ответил я. — Это надежнее любого договора.
Энама сдвинулась так, чтобы младшие оказались за ее плечом, и сказала им тихо:
— Не смотрите им в глаза, сёстры…
Нейла усмехнулась, и в усмешке сквозила брезгливость:
— Какие честные… Сразу признаются, что хотят нас съесть.
С площади донесся крик. Высокий, рваный. Потом еще один. Урги уже были в деревне.
Мы вышли на настилы. Несколько хижин горели, пламя лизало почерневшие сваи. Урги ломали вторую, выволакивали мешки, рыбу, утварь. Не армия — толпа мародеров, которым разрешили считать себя хозяевами.
Болотники ждали. Пусть гости режут друг друга — они заберут то, что останется. Их логика была проста, как у найтволков.
— Некогда нам ждать чем здесь всё закончится. Работаем, — сказал я. — По ургам. Выискивайте в первую очередь их Восходящих. Если болотники полезут в спину… Без колебаний валите всех. Разбираться будем после.
Нейла произнесла тихо, будто делилась мудростью:
— В нашем доме гостей кормят. Здесь гостей кормят гостями. Красиво.
— Скорее, — ответил я. — Удобно.
Мы вошли на площадь клином.
«Суворовы» моих женщин заговорили короткими очередями по три патрона. Урги падали тяжело, проламывая гнилые доски и исчезая в черной воде. Я шел впереди с иллиумовым мечом в правой и «Десницей» в левой руке. Один бросился с топором, я было взял его на прицел, но Нейла