— Соболь, уходи на высоту! — прорычал я в вокс, чувствуя, как в горле закипает злость. — Ты нам нужен живым, а корабль целым!
«Дрейк» начал крутой подъём, отчаянно огрызаясь огнём собственных орудий и ставя дымовую завесу. А вражеская батарея продолжала бить — методично, расчётливо, как будто на учениях. Они не пытались накрыть форт целиком или причинить городу максимальные разрушения, а стремились выбивать наши пушки одну за другой. Ещё один снаряд угодил в угол южной башни, осыпав внутренний двор градом каменных осколков. Я услышал крики внизу.
К полудню канонада стихла. Мы жгли их плоты, они убивали моих людей на стенах. И как это ни горько признавать, математика войны работала против нас. У них были миллионы жизней в запасе, у меня — горстка обученных бойцов, каждый из которых на счету. И несколько тысяч ополченцев, которые знают, с какой стороны браться за винтовку, но… Они вчерашние гражданские. Рыбаки, фермеры, торговцы.
Над Лагуной висел тяжёлый, жирный дым — он не поднимался вверх, а стелился над водой, смешиваясь с туманом. Переправы были повреждены, но не уничтожены. Мы выиграли ещё немного времени, но ценой одной гаубицы и нескольких самодельных ракетных установок, не говоря уже о людях.
Я спустился во внутренний двор. Ноги гудели, в висках стучало. Броган уже распоряжался похоронной командой. Тела двоих бойцов, накрытые серой тканью, лежали у стены, ноги в грубых ботинках торчали наружу — носки сбиты, подошвы стёрты. Рядом санитар перевязывал раненого, тот глухо стонал, сжимая зубы, и ветошь, которой ему затыкали рот, уже насквозь пропиталась кровью, стала тёмно-бордовой, почти чёрной.
— Плохо, командир, — Броган подошёл ко мне, вытирая окровавленные руки, — лицо у него было серое от усталости, под глазами залегли тени. — Они учатся быстрее, чем мы успеваем их убивать. Если так пойдёт, недельки через три у нас кончатся снаряды, а у них просто подтянется следующий миллион штурмовиков.
— Нам нужно сердце, Броган, — я смотрел на дымящийся горизонт, где за слоем гари еле угадывался тусклый свет Игг-Древа. — Сердце, в которое я смогу вонзить нож. Тот, кто отдаёт эти приказы. Кто расставил пушки. Кто учит их рассредоточиваться под огнём. Он должен умереть.
— У нас есть один. — Броган кивнул в сторону подвалов, где у нас был оборудован импровизированный изолятор. — Тот офицер, которого притащили ночью. Очнулся. Молчит, как камень, только скалится. Злой, как маблан.
— Займись им. Только вдумчиво и без истерики. — Я посмотрел ему в глаза. — Мне нужна схема их снабжения и имя того, кто командует ими. Используй всё, что мы знаем о «методах убеждения» Легиона. Но чтобы живой остался. Вдруг ещё понадобится.
Броган покивал и ушёл, а я развернулся и увидел Дану. Она стояла в тени арки, прислонившись плечом к холодному камню, и наблюдала за мной. В её глазах не было страха — только странное, новое спокойствие, будто она уже перешагнула через что-то важное, через тот рубеж, за которым начинается другая жизнь.
— Вы снова хотите пойти туда ночью, господин мой? — не спросила, а скорее констатировала она, и в голосе её не было вопроса — только уверенность.
Я подошёл ближе, остановился в шаге от неё.
— Да… Если будут сведения, устрою ночной рейд. Нужно вырезать «мозг», пока он не вырезал нас.
— Я не пущу вас больше туда одного, господин мой. — Она шагнула на свет, и я увидел, как в её зрачках отразились отблески догорающего пожара, красные блики на стенах. — Я пойду с вами.
Она шагнула ещё ближе, и я почувствовал жар её тела даже сквозь броню.
— Теперь это и наша война. Не вздумайте оставлять нас за спиной, господин мой.
Я смотрел на неё, и внутри шевельнулось что-то давно забытое — чувство, что я больше не один тащу этот воз. Потом перевёл взгляд на «Золотой Дрейк», застывший над фортом, на дымные столбы над Лагунной, на тёмные фигурки на стенах, и понял, что наше время пассивной обороны закончилось. Мы либо уничтожим командующего Орды, либо этот город станет нашей общей могилой.
— Нет, — бросил я, чувствуя, как решение встаёт в горле комом. — Я пойду не один, а на импе. Для вас там нет места.
492
— Нет, — повторил я уже тише, прекрасно понимая, что глухое раздражение, которым я отрезал Дану секунду назад, предназначалось вовсе не ей, а всей накопившейся усталости этого бесконечного дня. — На импе пойду я, и для вас там совершенно точно нет места.
Она даже не отвела взгляда, продолжая стоять в густой тени каменной арки, выпрямившись так спокойно и уверенно, будто мои резкие слова не осадили её, а лишь подтвердили некое давно принятое внутри решение. От этой невозмутимости мне сделалось ещё досаднее, потому что в последнее время с Даной всё чаще выходило именно так: ты бросаешь ей тяжелое слово, подсознательно ожидая встретить привычную обиду, покорность или женскую робость, а в ответ натыкаешься на совершенно новую, тихую, но непробиваемо упрямую силу, проросшую в ней на какой-то неведомой почве и по совершенно иному поводу.
Я уже по её глазам видел, как именно она собирается ответить, но как раз в этот тягучий миг из узкого прохода, ведущего во внутренний двор, выбежал посыльный. Это был молодой фельдъегерь, совсем ещё мальчишка, насквозь мокрый от пота, с толстым слоем серой дорожной пыли на форменных сапогах и таким обречённым выражением лица, словно штабные отправили его не за мной, а прямиком на плаху.
— Сударь… Эээ… Генерал! — он испуганно запнулся, жадно ловя ртом воздух и пытаясь перевести дух. — Вас срочно просят в штаб! И велели передать, что немедленно! Ари Чи уже там, и другой генерал тоже прибыл, и даже Броган с ними. Говорят… говорят, что это внеочередной совет.
Само слово «совет» в плотно осаждённом городе всегда звучит исключительно погано, заставляя внутренности рефлекторно сжиматься. В наших реалиях это обычно означало, что где-то на стенах уже проломили ту самую оборону, которую ты ещё вчера уверенно называл надёжной, или же внезапно вскрылось нечто настолько скверное, на что ты сам искренне надеялся не смотреть хотя бы до завтрашнего древодня. Я молча и коротко кивнул, принимая весть, и посыльный тут же с облегчением растворился в тенях двора, как человек, успешно спихнувший с плеч самое неприятное поручение в