Дана лишь чуть заметно склонила голову, и в этом плавном движении, к моему искреннему удивлению, не проскользнуло ни капли торжества, ни даже тени мелочной женской мести за мой недавний выпад. В ней читалась только глубокая, сугубо деловая усталость человека, несущего свой край общей ноши.
— Значит, на вылазку вы пойдёте не сейчас, господин мой? — ровно и почти обыденно уточнила она.
— Похоже, что так, — глухо отозвался я, чувствуя, как безвозвратно срываются мои планы.
— Тогда, господин мой, приходите отужинать домой, — произнесла она без тени иронии. — Я и сёстры будем очень рады видеть вас за столом.
Я по привычке хотел было огрызнуться, бросив что-нибудь хлёсткое, но вовремя прикусил язык и не стал. Накопленная усталость последних бесконечных суток сидела у меня прямо в затылке тяжёлым, пульсирующим камнем, а в той части сознания, где ещё вчера ярко горела простая и ясная боевая злость, теперь начинала предательски скапливаться вязкая, серая муть сомнений. Это было исключительно паршивое внутреннее состояние для командира, которому прямо сейчас предстоит принимать критические решения за весь этот измученный город, за свою уцелевшую роту и за тот самый дом, в котором теперь, помимо жён, прятались уже не чужие дети, одинаково пахнущие остывшей кашей, дешёвым мылом и липким, невыветриваемым страхом.
Оставив Дану у арки, я вышел во двор, пересёк его быстрым, заученным шагом и уже на ходу поймал себя на одной предельно чёткой мысли, от которой губы сами собой искривились в злой усмешке. Мой красивый, по-солдатски прямолинейный план про дерзкую ночную вылазку на тот берег, где я собирался одним большим железным кулаком вмазать по зарвавшемуся умному врагу так сильно, чтобы тот надолго забыл дорогу к стенам Манаана, не успел толком родиться в моей голове, как его уже срочно вызвали на штабное отпевание.
* * *
В просторной сумрачной зале, которую мы в Гранитном Форте по привычке называли штабом, стоял тот самый специфический, въедливый запах, что всегда образуется в закрытых помещениях, где уставшие люди слишком долго и слишком серьёзно пытаются выиграть безнадёжную войну, не имея на руках ни нормальной укомплектованной армии, ни хотя бы минимально достаточного количества времени. Воздух был тяжело пропитан ароматом прогорклого эфоко, кислым душком непросыхающей влажной ткани форменной одежды, стылостью старого холодного камня, едким мужским потом и пылью от жёлтой тростниковой бумаги, с которой нервные руки то и дело грубо стирают, наспех перерисовывают и снова густо пачкают грифелем тактические стрелки на истрепавшихся картах.
В самом центре грубо сколоченного стола была развёрнута большая подробная карта Манаана и всего прилегающего ближнего пояса, исчёрканная пометками до такой степени ряби, будто по её поверхности часами ползали не напряжённые пальцы штабистов, а целая стая нервных, хаотично мечущихся насекомых, оставляющих за собой грязные чернильные следы.
Соболь неподвижно нависал над картой, тяжело опершись обеими мозолистыми ладонями в деревянную столешницу. Витор ван дер Киил сидел прямо напротив него, всем своим видом демонстрируя ту крайнюю степень истощения, которая неизбежно появляется у человека, недоспавшего ровно до той грани, когда ему становится абсолютно всё равно, удастся ли ему сохранить перед подчинёнными хотя бы жалкие остатки своей хвалёной аристократической осанки. Ари Чи молча и сосредоточенно жевал мундштук своей трубки, даже не пытаясь её раскурить, а Броган застыл чуть в стороне от остальных, и на его грубо вытесанном, жёстком лице уже крупными буквами была написана та самая отвратительная часть предстоящего разговора, которую нормальные люди обычно стараются отложить хотя бы на один спасительный час.
— Ну? — бросил я вместо формального приветствия, подходя вплотную к столу и вглядываясь в их лица. — Кто именно умер, что вы решили так срочно меня выдернуть?
— Пока никто, к счастью, не умер, — хмуро отозвался Соболь, не меняя позы. — Что само по себе, если ты согласишься взглянуть на общий фон, можно считать почти настоящим праздником. Ты запланировал ночной рейд на импе?
— Да…
— Его в любом случае придётся придержать. Сначала посмотри вот на это.
Он резко ткнул толстым пальцем в перепачканную карту, безошибочно указывая на извилистый левый берег Исс-Тамас на котором была начертана подробная схема расположения вражеских позиций — то самое место, где ещё вчера мы с азартом жгли их понтоны и артиллерийские батареи, а уже сегодня с утра получили в ответ столь грамотную и методичную порку, что для местных диких мерок это выглядело пугающей аномалией.
Я перевёл вопросительный взгляд на сержанта:
— Броган? Твои подопечные постарались?
Тот не стал тратить время на предисловия.
— Тот самый первый пленный, которого наши ребята взяли живым прошлой ночью, наконец-то соизволил разговориться. Сделал он это, разумеется, отнюдь не из внезапно вспыхнувшей любви к истине. Просто вовремя осознал, что дальнейшее геройское молчание здоровья ему категорически не прибавит, командир. Так вот, он оказался не каким-нибудь бестолковым строевым ургским прихвостнем с дубиной и даже не рядовым служакой. Это чистокровный арминумец. Официально приписан к службе снабжения. Если смотреть формально, то числится мелким помощником интенданта, но фактически именно этот человек работал главным координатором всех речных поставок на наш участок фронта. Он лично отвечал за бесперебойные корма для тягловых тауро, за подвоз боеприпасов для тяжёлых батарей, за распределение строительного инструмента для наводки понтонов и за строгую очерёдность движения их нескончаемых обозов к переправам.
Я снова молча опустил глаза на исчерченную карту, чувствуя, как внутри разливается холодное понимание. Произнесённые Броганом слова звучали вполне буднично и почти что скучно, но я слишком хорошо знал, что именно из таких скучных, серых слов и складывается хребет любой настоящей войны. Её выигрывают вовсе не красивые, залихватские кавалерийские атаки, не истеричные выкрики «ура» и не дешёвая героика позирования на фоне живописного пожара. Её выигрывает вот такой неприметный человек с бумагами, который абсолютно точно знает, в какой конкретно день и на какой именно отмели нужно разгружать тяжёлые ящики с арбалетными болтами, чтобы ровно через двое суток у другого такого же деловитого человека на противоположном берегу они внезапно не закончились прямо посреди штурма.
— И что с того? — устало спросил я, поднимая на них взгляд. — То, что у них там сидят не только дикари, мы с вами и без его откровений уже давно подозревали.
— Мы-то подозревали, — раздражённо кивнул Витор, дёрнув щекой. — Но только теперь у нас есть железное, задокументированное подтверждение. И, кроме того, есть ещё второе обстоятельство. Я прекрасно понимаю, Кир, что