— Пока это была только вводная часть, господин мой, — всё так же сладко и непроницаемо улыбнулась в ответ она.
Нейла, не удержавшись, тихо фыркнула в кулак. Ами сидела с такой болезненной, струной натянутой собранностью, которая сейчас выдавала её напряжение сильнее любых неосторожных слов. Кажется, бывший инквизитор прекрасно понимала механику происходящего. Все эти вопросы пока ещё не касались банальной ревности, женской обиды или защиты права собственности. Нет. Это была классическая разведка боем. Проба на излом. Жёсткая проверка того, кто есть кто, сколько в тебе осталось невыжженных нервов, как ровно ты дышишь под давлением, где непроизвольно вздрогнешь, а где оскалишься и укусишь в ответ.
И именно в этот момент я, к своему собственному глухому раздражению, внезапно осознал, что мне её жаль. Но жаль не потому, что она вдруг показалась мне слабой. Слабой Ам’Нир’Юн не была никогда. Ровно наоборот. Вся её биография могла бы служить наглядной иллюстрацией к жестокому учебнику о запредельной стойкости, непоколебимой преданности долгу и железной дисциплине. Достаточно было вспомнить хотя бы тот случай, когда она шагнула за мной в плен, как за своим полноправным командиром, хотя этот самый плен с огромной долей вероятности мог стать для нас обоих лишь короткой ступенькой на пути к эшафоту. Моё сочувствие вызывало то, что она пришла ко мне в этот дом не как побитая жизнью просительница и уж тем более не как враг. Она пришла с реальной, осязаемой помощью, привела за собой верных бойцов, принесла практическую пользу фронту, а в итоге оказалась бесцеремонно посажена в самый эпицентр живого, изощрённого и очень красиво обставленного испытания, к которому никакая суровая степная школа, виртуозное владение саблей или мощная боевая Руна просто не готовят.
— Ладно, — сказал я, обрезая повисшую паузу, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Хватит уже пытать живого человека светскими приличиями. Ами, у тебя ведь ко мне дело?
Она перевела свой тёмный взгляд на меня, и в глубине её глаз на короткое мгновение мелькнуло то самое острое, злое облегчение, которое испытывает загнанный в окоп боец, когда артиллерия наконец убирает лишнюю огневую завесу и командир разрешает говорить по существу задачи.
— Да, Кир, — спокойно и твёрдо ответила она. — Дело есть.
— Какая жалость, — задумчиво протянула Дана, слегка склонив голову набок. — А мне уже начало казаться, что ещё немного, буквально пара вопросов, и мы наконец выясним самое важное.
— Что именно ты собралась выяснять? — спросил я, чувствуя, как внутри начинает ворочаться усталое раздражение.
Она легко, с изящной небрежностью повела плечом.
— Например, было бы совсем неплохо понять, господин мой, не стоит ли нам взять в компанию жён Кровавого Генерала такую необузданную, горячую дочь Великих Соляных Равнин. С её несгибаемым характером, её верными людьми и хищными кархами. Для мирного домашнего хозяйства, пожалуй, польза от сомнительная, но вот для большой войны — вполне себе достойная партия.
В просторной комнате стало совсем тихо. На этот раз даже ядовитая Нейла не сразу нашлась с репликой. А я, глядя на непроницаемое лицо Даны, очень отчётливо и остро почувствовал, что урги с их бесконечными понтонными переправами, тяжёлыми батареями и штурмовыми лестницами — это, конечно, смертельно серьёзно. Но, как выясняется, и в моём собственном доме меня осаждают весьма изобретательно, беря в клещи с не меньшим тактическим гением.
— Дана, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, — ты сейчас либо очень тонко издеваешься надо мной, либо стратегически мыслишь на слишком уж далёкую перспективу.
— А я, супруг мой, уже давно стараюсь мыслить исключительно далёкими перспективами, — невозмутимо парировала она, не отведя взгляда.
— Я обязательно обдумаю эту невероятно интересную идею на досуге, — усмехнулся я, чувствуя, как напряжение немного отпускает плечи, — но для начала было бы действительно неплохо, если бы меня в этом гостеприимном доме просто покормили горячим.
Переведя взгляд на застывшую Ам’Нир’Юн, я коротко подмигнул ей и ободряюще усмехнулся. Дальнейший ужин прошёл в почтительной тишине, нарушаемой лишь звоном посуды и короткими, ничего не значащими бытовыми репликами, за которыми все мы прятали свои истинные мысли.
* * *
Настоящий подарок Ами держали не в жилых комнатах особняка, а в сыром, пропахшем плесенью и железом нижнем подвале при старой мастерской. И когда мы вчетвером спустились туда по щербатым ступеням — я, Соболь, Броган и сама степная кочевница, — я по одному только запаху застарелой крови и застоявшегося страха сразу понял, почему Дана там, наверху, произнесла слово «багаж» именно с таким специфическим, брезгливым тоном.
Пленный арминумский офицер сидел прямо на холодном полу у каменной стены. Он был связан так тщательно и жестоко, как вяжут отнюдь не ценного заложника для грядущего выкупа, а исключительно того человека, которому не доверяют даже малейшего права пошевелить плечом без прямого разрешения конвоира. Его руки были жёстко заведены за спину, локти безжалостно стянуты сыромятными ремнями, ноги в щиколотках перехвачены толстой верёвкой, а грудь крест-накрест перетянута через вкопанный опорный столб.
Лицо его было разбито, причём разбито не в слепой ярости, а очень аккуратно, методично и со знанием дела. Били его ровно по тем чувствительным болевым узлам, где контролируемая боль быстрее всего помогает человеку искренне полюбить правду и начать предельно точно формулировать свои ответы на заданные вопросы. На его левом виске коркой застыла запёкшаяся кровь, одна скула уродливо вздулась багровым синяком, а на некогда щегольском воротнике суконного мундира намертво въелась дорожная грязь вперемешку с засохшими пятнами вонючей болотной тины.
Но мундир, несмотря на все следы насилия, оставался легко узнаваемым. В гостях у нас сидел не какой-то случайный наёмник, а настоящий, кадровый арминумский офицер из полевой артиллерии. Очень неплохо.
Рядом с ним, на перевёрнутом деревянном ящике из-под патронов, лежал его командирский кожаный планшет, всё ещё закрытый на медную застёжку. Броган, молчаливо шагнув вперёд, поднял его, щёлкнул ремешком, раскрыл и без единого слова показал мне содержимое. Я пробежался взглядом по исписанным листам. Внутри хранились отнюдь не сентиментальные любовные письма и не графоманские походные заметки, а педантично составленные таблицы, расчерченные секторы обстрела, математические расчёты баллистики, углы возвышения, нормы расхода боеприпасов, сигнальные метки, точная привязка к ориентирам на местности и краткие, рубленые записи по приоритетным целям. С этих страниц на меня смотрело настоящее лицо войны. Рациональное. Человеческое. Сухое и пугающе рабочее.
— Где именно его взяли? —