— Именно об этом я и говорю…
Я взял свой стакан, сделал ещё один обжигающий глоток и на секунду устало прикрыл глаза, отгораживаясь от тусклого света лампы. Вкус бренди оставался всё тем же — сложный букет из цветов, обманчивой сладости, бьющей по мозгам крепости и терпкой травяной горечи. И за всем этим букетом, под слоем алкогольного тепла, передо мной медленно, во весь свой неприглядный рост, вставала простая и предельно мерзкая правда моей нынешней жизни: командиру иногда приходится тратить свои силы не на то, чтобы заботиться о красивой и триумфальной победе, а на то, чтобы хладнокровно планировать, как проиграть первый раунд помедленнее, подороже продать каждый метр земли и не дать этому локальному поражению сразу же превратиться в кровавую мясорубку для всех тех людей, которые имели неосторожность тебе довериться.
— Знаешь, что во всём этом самое паршивое? — спросил я, всё ещё не открывая глаз.
— Даже не заставляй меня выбирать из десятка очевидных вариантов, — хмыкнул капитан.
— То, что это решение — не трусость. Вот если бы это было банальное человеческое малодушие или страх за свою шкуру — я бы хоть сам себя мог легче и понятнее ненавидеть. А так мне приходится скрипеть зубами, но признавать, что это, наверное, единственно взрослое и ответственное решение из всех оставшихся.
Соболь усмехнулся, и в его голосе не было ни капли радости.
— Война вообще крайне редко оставляет человеку такое роскошное удовольствие — презирать себя за что-нибудь простое и однозначное. Обычно всё куда скучнее, грязнее и сложнее. И да, ты прав — это никакая не трусость. Это именно та специфическая форма ледяной трезвости, которую неопытные люди очень любят путать с предательством ровно до того момента, пока она не спасает им шкуру в безнадежной ситуации.
Я наконец открыл глаза, посмотрел на измятую карту, на тяжёлую руку Алексея, неподвижно лежащую на полированном столе, на свой полупустой стакан, на гранёную бутылку из Руны и, в самом конце, на тёмное окно, за стеклом которого ничего сегодня не кончалось и уж тем более ничего не обещало закончиться завтрашним утром.
— Значит, делаем так, — сказал я, возвращаясь в рабочий ритм и собирая расплывающиеся мысли в кулак. — Ами со своими людьми завтра рано утром уходит в глубокий тыл врага. А мы, не привлекая лишнего внимания, начнём тихо и методично готовить организованный отход основных сил. Проведём всё это под видом обычного перераспределения резервов. На старых внутренних стенах нужно лично проверить каждый возможный пролом, каждый пригодный склад, каждый переход и мост. Я категорически не хочу, чтобы в тот момент, когда придёт время отступать, мы бежали туда в панике, в слепой темноте и ориентируясь исключительно по памяти.
— Сделаем в лучшем виде, — без лишнего пафоса ответил Соболь, принимая задачу. — А ты сам что собираешься делать?
— А я, — вздохнул я, покосившись на бутылку с янтарным зельем, — сейчас допью свою терапевтическую лечебную дозу и попытаюсь поспать хотя бы пару часов, как нормальный человек, а не как боевой тауро.
— Какая хорошая, светлая мечта, — иронично заметил он.
Я плеснул нам в стаканы ещё немного обжигающей жидкости. Алексей взял свой стакан, одним выверенным движением допил его до дна, со стуком поставил на стол и тяжело поднялся с кресла. Уже у самой двери он на секунду задержался и обернулся ко мне.
— Кир…
— Что ещё?
— Ты ведь отдал свой командирский вокс Ами для связи? — спросил он совершенно спокойно, словно уточняя незначительную деталь.
Я молча кивнул, подтверждая.
— Тогда возьми мой, он тебе нужнее, — сказал Соболь. — А у меня ещё есть.
Он без колебаний снял своё устройство связи, положил его на край невысокого шкафа у самого выхода и шагнул за дверь. Когда я остался в кабинете один, я снова подошёл к окну и долго, не моргая, смотрел в непроглядную ночь над Белым Озером, туда, где во мраке смутно белели контуры Речных Башен. И стоя здесь, в тишине уснувшего дома, я впервые за весь этот бесконечно длинный, выматывающий день ощутил внутри себя холодную, предельно рабочую ясность.
Быстрая, триумфальная победа в лоб нам здесь не светила.
А значит, нам оставалось только стиснуть зубы и тянуть время, заставляя врага платить кровью за каждую потраченную нами минуту. Отвлекшись от мрачных мыслей, я извлёк из криптора самые простые ядра, которых болталось там уже преизрядно. Пришло время сделать несколько Рун.
* * *
Организм вроде бы наконец-то вытянул из сна положенную норму отдыха и проснулся я с полным пониманием того, что доведённая за последние дни до самого края о нервная система, попросту выплюнула меня обратно в безрадостную явь, отказываясь дарить хотя бы лишнюю минуту бесполезного забытья. Голова гудела сухим звоном, затылок налился тупой свинцовой болью, а плечи и поясница ныли так, будто этой ночью меня не согревало тепло женского тела, а кто-то невидимый методично разбирал организм на составные части, чтобы перед самым рассветом кое-как, в дикой спешке, собрать обратно. Подушка под щекой ещё хранила слабое тепло, а на смятой простыне отчётливо держался чужой, очень живой запах, и одного этого факта с лихвой хватало, чтобы не строить из себя идиота и не делать вид, будто всё случившееся в темноте мне просто приснилось. Я вчера немного перебрал и решил погреться немного в бане. Когда спустился вниз застал там одну из младших жён. Остальное случилось словно бы само собой.
Рала уже не лежала рядом со мной. Взгляд мой быстро отыскал её силуэт у окна. Она стояла ко мне спиной и спокойно расчёсывала длинные тёмные волосы, излучая спокойную, заземлённую уверенность, в которой не было ни грамма той суетливой энергии, какую обычно разводят люди, не знающие, как правильно вести себя рядом с измотанным мужчиной после тяжёлой ночи и ещё более скверного дня. Бледный утренний свет ложился на её обнажённое плечо и изгиб крутого бедра. В неторопливых движениях супруги не читалось наигранного жеманства, торопливой попытки стыдливо прикрыться или дурацкой неловкости. Она просто существовала в этом утре точно так же, как озёрная дева существует в своей родной стихии, совершенно не задумываясь о том, как это выглядит со стороны. Услышав шорох от моего пробуждения, она плавно обернулась, сняла