497
Чор расхаживал вокруг сваленной в кучу добычи с крайне довольным видом маблана, которого наконец-то пустили на продовольственный и при этом строго-настрого запретили жрать прямо с полок.
— Вот, босс, принимай, — радостно объявил зоргх, заметив моё приближение. — Прилетело с большой горячей степной любовью. Эти дикие красотки на кархах работают так чисто, будто всю свою сознательную жизнь только и мечтали вцепиться какому-нибудь толстому интенданту в самую обозную печёнку. Сам посмотри…
Я не стал стоять столбом и пялиться как идиот, на живописную картинку трофеев. Я сразу шагнул к куче, взял один из деревянных ярлыков, жёстко растёр пальцами налипшую сажу и дорожную грязь, прочёл выжженную метку полка, а затем медленно перевёл взгляд на груды корма, на дорогую сбрую и, наконец, на связанного мужика у стены. Картина вырисовывалась кристально ясной и оттого пугающей до тошноты. Ами не просто «устроила шум в тылу» ради отвлечения внимания. Она уже сейчас методично, с садистской точностью резала логистическую опору этой осады по самому живому. Не символически для острастки, а сугубо практически.
Подошёл Локи, который всё-таки не усидел в столовой, и, низко склонившись над трофейными мешками, за несколько секунд стал ещё суше и острее лицом.
— Очень хорошо, — проговорил он скрипучим голосом, оценивая масштаб урона. — Очень, очень хорошо. Это не какая-то случайная, отбившаяся повозка. Это вырванный кусок их ритма. Если они начали терять вот такие узловые звенья, то у них неизбежно сдвинется весь график подвоза к понтонным переправам.
Он медленно выпрямился и перевёл свой холодный взгляд на меня.
— И именно поэтому они очень скоро полезут на нас куда злее, чем раньше.
— Да, я знаю… — глухо ответил я.
Дана, вышедшая во двор следом за нами, ничего не спрашивая, уверенно присела на корточки возле связанного возчика. Она смотрела на него не как профессиональный палач и уж тем более не как добрая сострадательная госпожа, а как прагматичный следователь, которому нужно за пару минут понять, что именно за человеческий материал притащили к её дому вместе с мешками зерна.
— Этот откуда взялся? — спросила она, даже не оборачиваясь к нам.
— С того же самого обоза сняли, — охотно пояснил Чор. — Наша колючая степнячка велела доставить его в целости и сохранности. Сказала, чтобы вы тут в тылу не заскучали без свежей фактуры для допроса.
Возчик затравленно поднял на меня глаза. В его взгляде уже не осталось ни гордости, ни злости, ни упрямства — ничего из того арсенала, который помогает людям держаться. Там была лишь тупая, запоздалая и мучительная попытка сообразить, в чьи именно безжалостные руки он угодил. Я молча постоял над ним пару долгих секунд, после чего отвернулся. Сейчас меня совершенно не интересовала его жалкая судьба. Скорее нужно было погрузиться в глобальный стратегический узор, который всё отчётливее и страшнее проступал из разрозненных, жалящих ударов Ами.
Я прошёл к самому краю мощёного двора, туда, откуда открывался панорамный вид на кусок свинцового канала и дальше, над черепичными крышами — на серое, низкое небо, нависшее над противоположным берегом. Там, за дальними жилыми кварталами и изломанной линией нашей крепостной стены, уже тяжело висели в воздухе несколько жирных, маслянистых столбов чёрного дыма, и ни один из них не был похож на безобидный кухонный очаг. Где-то там полыхали другие тыловые склады, и разъярённые патрули уже прочёсывали местность в поисках пропавших обозов, которые Ами, как учили нас в Легионе, встретит засадой и расколошматит наголову. Где-то там умные люди, хладнокровно управлявшие всей этой гигантской Ордой, прямо сейчас или немного погодя начинут понимать, что их комфортная, математически просчитанная война вдруг перестала быть удобной и безопасной.
И именно от этого осознания мне стало совсем не легче. Скорее наоборот.
Я слишком хорошо, на собственной шкуре знал, как именно работает умный и мотивированный враг. Когда такому врагу начинают рвать жизненно важные жилы снабжения, он не впадает в красивую театральную растерянность и не разражается паникой. Он начинает дьявольски спешить и пытается любой ценой успеть продавить и сломать то, что изначально собирался ломать долго, аккуратно и без лишних потерь — и сделать это прямо сейчас, пока боль в тылах ещё не переросла в настоящий, парализующий армию голод, и пока логистические цепи окончательно не пошли фатальными трещинами.
Я стоял неподвижно, кожей чувствуя, как пробирающий до костей утренний ветер тянет с канала сыростью, рассыпанным кормом и едким горелым деревом. И с той ледяной, хирургической ясностью, которая всегда выжигает любой страх, я понимал, что Ами делает всё абсолютно правильно. Я сам, лично, поставил ей именно такую задачу. И теперь за эту самую безупречную правильность исполнения нам очень скоро, возможно уже сегодня, предъявят кровавый счёт. И предъявят его не в далёком тылу, а здесь, прямо под нашими стенами.
Следующий штурм городских стен долго ждать не придётся и будет он злее и жёстче чем предыдущие.
Я ушёл со двора почти сразу, как только понял главное — Ами начала делать именно то, для чего я её сюда и пригласил. Её степняки не просто шалили во вражеском тылу, они не жгли обозы из присущей её народу степной лихости, и уж точно её целью не был сбор живописной кучи вражеского барахла мне на память — она начала методично прерывать каналы снабжения ургской орды с холодным расчётом и со вкусом опытного офицера аркадонского Легиона. Но я слишком хорошо знал, чем умный враг обычно отвечает на подобную хирургию. Это не было ни паникой, ни истерикой, в чём я мог быть совершенно уверен, и мне оставалось только догадываться, насколько туго придётся самой Ами, когда на том берегу наконец сообразят, кто именно перекрыл им подвоз продовольствия и боеприпасов.
Погружённый в эти мысли, поднимался на северо-восточный участок стены, по которому с самого утра уже несколько раз прицельно отработала вражеская батарея, и если бы меня спросили, зачем я туда направился, ответ был бы очень прост: меня привело туда чувство опасности, подкреплённое твёрдой уверенностью, что ответ ургов не заставит себя