Ещё на подходе к стене я почувствовал, что здесь всё идёт совершенно иначе, чем вчера, — не лучше и не хуже, просто иначе. В обычной фронтовой рутине люди всегда немного суетятся, ругаются, таскают ящики, походя пинают нерасторопных подчинённых, машинально пригибаются при дальних разрывах и тут же возвращаются к своему делу, потому что осада, при всей её мерзости, тоже умеет приедаться и становиться обыденностью, но здесь приедаться было нечему не в том смысле, что всё закончилось, а скорее из-за изменившейся ситуации. Напряжение на участке стены будто затянули на один оборот туже, чем вчера, и люди смотрели не друг на друга, а исключительно наружу и вниз, словно именно оттуда, из пустоты, должна была прийти главная угроза. Один молодой гвардеец, которого я раньше частенько видел болтливым и даже шумным, сейчас уже в третий раз без всякой видимой надобности дёргал ремень своего шлема, словно именно в этой туго затянутой кожаной полоске и крылась вся текущая военная угроза, и такие мелочи я обычно отмечал лишь краем глаза, но сейчас они сами лезли в глаза, как мелкие, но острые осколки.
Стоило мне выйти на парапет, как в тот же миг над стеной с тяжёлым нарастающим воем пронеслось нечто крупное, следующий удар запомнился только тем, как стена отозвалась под подошвами моих сапог — это был не глухой общий толчок, к которому тело уже успело привыкнуть за последние дни, а сотрясение, ушедшее вверх по ногам, в колени, в бёдра и в корни зубов, заставив челюсти непроизвольно сжаться. С кромки впереди опять сыпанула белёсая каменная пыль, причём ровно с того же самого места, где она сыпалась и прежде, и я остановился потому, что дальше делать вид, будто это обычный беспокоящий обстрел, стало бы откровенным идиотизмом.
Я дошёл до опасного участка, опустился на одно колено и приложил ладонь к кладке, чувствуя, как камень под пальцами холоден, шершав и влажен от утренней сырости. Через несколько ударов сердца он снова вздрогнул, и эта дрожь прошла по нему знакомой, упрямо повторяющейся дорожкой, которая говорила о том, что удар пришёлся в одно и то же место, где в швах кладки уже наметилась расползавшаяся трещина. Я медленно выдохнул, вытер каменную пыль с ладони о штанину и только тогда поднял голову, потому что сидеть на готовой рухнуть стене было занятием не самым умным.
— С самого утра так долбят, командир, — глухо произнёс рядом десятник из гвардии Джарн, утирая грязным рукавом потное лицо, и голос его звучал ровно, без паники, но с той тягучей обречённостью, которая появляется у тех, кто уже понял, что всё идёт не по самому лудшему сценарию. — Снаряды ложатся всё плотнее и плотнее, и, похоже, они решили не останавливаться.
Я и без него уже всё прекрасно понял, просто после его слов моё предположение окончательно превратилось в рабочий факт, от которого нельзя было отмахнуться и который требовал немедленных решений. Враги не изматывали нас огнём и не шарили по фронту в поиске слабого места или шанса удачно ударить и отойти — они начали методично делать себе пролом в стене, чтобы пойти на приступ уже не считаясь с потерями и не дожидаясь, пока их перережут с тыла.
Мысль сложилось очень быстро, холодно и неприятно. На том берегу у них уже припасены заготовленные штурмовые лестницы, уже были собраны штурмовые бригады, уже стояли под прикрытием самые злые и самые дешёвые в их понимании урги-штурмовики, которым предстояло первыми рвануть в будущий проём, и где-то там, под надёжной защитой осадных батарей, сидел человек или несколько человек, у которых хватило ума сразу всё понять и не обижаться на дерзкие диверсии Ами, не бросаться за её кочевниками в степь, а просто-напросто сократить себе время штурма. Раз им режут каналы снабжения, значит, надо ломать стену быстрее и брать город на меч, и для этого не нужно быть великим стратегом или прибегать к тонкой военной науке — достаточно одной голой и безжалостной логики осады, которая не терпит сантиментов и не прощает промедления.
Я резко встал и уже на ходу начал отдавать приказы, потому что стоять столбом над готовым обрушиться участком стены было так же полезно, как спорить с течением реки.
— Всех лишних со стены вниз и на соседние участки, быстро! — рявкнул я ближайшим бойцам, даже не повышая голоса до того надрывного крика, который обычно используют плохие командиры, полагающие, что громкость может заменить ясность и внятность приказа. — Стрелков отвести на два пролёта по стене влево и вправо, пусть работают в глубину, когда начнётся свалка. Гранаты и Руны пока беречь, не тратить на пустое. Отправьте фельдъегеря к Витору ван дер Киилу и ещё одного в Речные Башним — пусть стягивают сюда людей, сколько смогут. Мы не будем держаться за стену, а примем их внутри, когда она рухнет.
Десятник уставился на меня так, будто я только что предложил ему впустить в собственный дом чуму ради удобства последующей уборки, и на его лице отразилось всё то непонимание, которое возникает у людей, когда им говорят делать нечто, идущее вразрез с самой основой обороны крепости.
— Внутри, сударь? — переспросил он, и в его голосе прозвучало сомнение, смешанное с нежеланием верить услышанному.
— Да, внутри, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел, что я не шучу и не мечусь в панике, а принимаю единственно верное в сложившихся обстоятельствах решение. — Пусть сдохнут в заранее подготовленном огневом мешке, а не выбивают нас с обломков, где у них будет численное преимущество. Делай, что сказано, десятник, и поживее.
С этим аргументом уже было проще, потому что люди не всегда понимают сложный замысел и стратегические построения, но приказы, в которых слышна простая и ясная логика, они понимают гораздо лучше и исполняют охотнее, не тратя время на лишние вопросы.
Через пару минут на пространство за стеной на броне паромобиля вьехал Витор ван дер Киил с частью своей «Красной Роты», и он был зол, пылен и уже