Ее персонажи, порожденные румынской действительностью, не могли быть идентичными персонажам Гоголя, так как существовавшие у нас общественно-исторические условия были иными.
Галерее отвратительных, бюрократических креатур царской России 1836 года соответствует в Румынии галерея отвратительных креатур типа Кацавенку и Данданаке. С одной стороны — фауна административно-чиновничьего деспотического самодержавия, с другой — фауна политической демагогии и коррупции.
Две системы, автоматически породившие две сходные категории пройдох, извлекающих из всего выгоду, зловещих героев двух комедий, в которых авторский смех больше походил на гримасу страдания. Ведь великой жертвой существовавшего строя и в России Гоголя, и в Румынии Караджале были одни и те же широкие народные массы, представленные у Караджале жалким избирателем, сбитым с толку лживыми посулами о конституционных свободах и гарантиях, демагогией и кознями остальных персонажей «Потерянного письма».
Известно, что много времени спустя после премьеры своей комедии Гоголь счел необходимым изложить такими словами в «Исповеди автора» цель пьесы и то воздействие, которое она оказала на него лично и на его дальнейшую литературную эволюцию:
«В Ревизоре я решился собрать в одну кучу все дурное в России, какое я тогда знал, все несправедливости, какие делаются в тех местах и в случаях, где больше всего требуют от человека справедливости, и за одним разом посмеяться над всем. Но это, как известно, произвело потрясающее действие. Сквозь смех, который никогда еще во мне не появлялся в такой силе, читатель услышал грусть. Я сам почувствовал, что уже смех мой не тот, какой был прежде, что уже не могу быть в сочинениях моих тем, что был дотоле, и что самая потребность развлекать себя невинными, беззаботными сценами окончилась вместе с молодыми моими летами».
Разве в этих строках не ощущается вся горечь опыта, обретенного автором в мире, основанном на общественной несправедливости, на грабеже, лжи, раболепии, на эксплуатации трудовых масс и на самом циничном лицемерии?
А для того чтобы доказать почти полную схожесть и устранить какие-либо сомнения в идентичности писательского мировоззрения Гоголя и Караджале, я приведу документ, поразительно близкий гоголевскому. Оказалось, что и у столь сдержанного на писательские признания Караджале мы все-таки находим почти такое же волнующее и невольно вырвавшееся заявление, как и у Гоголя, четко характеризующее позицию автора, его оценку общественного значения его же творчества, следующего по пути великих русских реалистов.
Это признание Караджале сделал на страницах, посвященных Иону Брезяну [102], исполнителю роли Подвыпившего гражданина из «Потерянного письма», единственного гуманного персонажа в зловещей галерее циничных Кацавенку, Данданаке и иже с ними.
«Я сидел удрученный и подавленный, — писал Караджале, — в глубине ложи на одном из представлений «Потерянного письма», думая о событиях пятнадцатилетней давности. Тоска крепко стиснула обеими руками мою голову, медленно и тяжело вылизывала мне лоб и глаза, подобно тому как большая, хищная кошка вылизывает шершавым языком лицо своей смирившейся жертвы, которую она беспощадно сжимает в когтях, испепеляя своим взглядом. Стоит ли мне еще защищаться? Тщетно. Я сомкнул глаза, прикрывая их ладонью, и, оглушенный в темноте этой пыткой, вздохнул из самой глубины усталого сердца… Я почувствовал — со мной это не очень часто бывает, — что глаза мои увлажнились — это была пена из пасти тоски. В то же время я слышал со сцены объяснение Подвыпившего гражданина, который приносил «адресату, чей адрес известен», потерянное и вновь найденное письмо.
…У Подвыпившего гражданина столько доброты в глазах и в голосе, столько такта в каждом движении, столько порядочности и честности, что он перестает быть реальным и униженным человеком; он поднимается высоко вверх и обретает масштабность, становится символом всего народа… Поглядите на него: за предоставление ему иллюзорных избирательных прав с ним творят что хотят — его то обнимают, то отталкивают, то обхаживают, то высмеивают, то ему аплодируют, то его освистывают, носят на руках и вываливают в грязи, лобызают и избивают, спаивают и дурачат. Изредка он как будто начинает трезво разбираться в своей странной судьбе, но тут же снова теряет голову в водовороте обрушивающихся на него событий. Опечаленный, но все еще продолжающий шутить, подвыпивший, но не утративший разума, подверженный человеческим слабостям, но честный, он иногда сердится за то, что с ним творят, так как хотя он понимает происходящее весьма смутно, но чувствует все отчетливо. Затем он снова, по своей доброй воле, дает обвести себя вокруг пальца, видя в этом последнюю возможность избавления, и продолжает разыскивать то, что кажется ему высшим утешением, а в действительности является мистификацией, насмешкой над его судьбой, продолжает непрерывно и неутомимо, пока не закрылся избирательный участок, искать от кого бы то ни было ответа на основной для него вопрос: «А я? Я за кого голосую? Я-то?» И наконец, видимо, мир наш не так уж плох, как о нем говорят, он обретает утешение: он узнает от госпожи Траханаке, за кого он должен голосовать, и, ликуя, мчится, чтобы осуществить суверенное право гражданина — самостоятельно решать свою судьбу путем свободных выборов».
Существуют ли комментарии, предисловия или послесловия, которые обобщали бы категоричнее, горестнее и убийственно-саркастичнее смысл и суть «Потерянного письма»?
Рассматривая галерею гротескных персонажей комедии, нам сейчас становится ясным, почему симпатии автора отданы только Подвыпившему гражданину, которому Караджале все прощал, ибо он, и только он, символизировал в пьесе вечную жертву козней подлецов типа Кацавенку и Данданаке, находящихся на сцене и в зале.
Его персонажи не были и не могли быть тождественны героям гоголевского «Ревизора», ибо не были тождественны, как я говорил, условия места и времени. Но тождественным оказалось отношение обоих авторов к своему обществу, которое они отображали с одинаковым отвращением, средствами той же язвительной сатиры, так же резко критически.
У Караджале, как и у Гоголя и у Чехова, мы затем наблюдаем отчетливое изменение отношения к сюжету, появление совсем другого тона, языка, палитры красок, художественной манеры письма. Этот творческий