Смотрю через невысокий забор так, чтобы меня самого Строгая не спалила.
Я б назвал это прогибом и деградацией, опять же хренею от открытия подобных черт в моем характере.
И да, блядь, напрягаюсь каждый раз, видя Царевну, суетящуюся во дворе. Бабка в косынке бесконечно шастает рядом. Дед какой — то подтягивается, то дрова ей носит, то шланг изолентой мотает и вбивает деревянные колья в грядки. Непонятна мне их движуха. До самого вечера ошиваюсь, по сути, болтаюсь, натаптывая дорожку от тачки к ней.
Ужинаю на скорую руку, а через час снова на вахте, но уже за рулем сижу и приглядываюсь к Яськиной калитке.
Хрен пойми, что за эмоции меня накрывают, когда наблюдаю патлатого хмыря, наряженного вполне сносно. С мягкой игрушкой подмышкой и пакетиком конфет.
Куда он?
За каким хером, он к моей Царевне, на ночь глядя, прется?
Хотел же ему в челюсть двинуть, чем не повод.
Ай, бля… попутал… возможность.
Повод другой. Цепь к моей ноге именно он прикручивал и в баню тащил, и тачку чуть не угробил.
Выскакиваю из машины и к нему наперерез.
— Здоров. Ну, что братишка, надо нам одно дельце перетереть, — выталкиваю свирепо, но он как-то и не теряется.
— Давай, перетрем, — откатывает на, не менее, боевой ноте и глядит агрессивно.
= 22=
Патлатый садит плюшевую еботу на заборный столбик. На острый зуб вешает пакетик со сладостями. Набор, я скажу, джентльменский. К такому прилагаются гандоны в заднем кармане брюк.
Как меня это бесит.
Он же сто процентов мылил лыжи к моей Зайке — Яське. И не верю, что просто потрепаться за жили — были. Хуй ему в дышло, а не томный вечер с Царевной. Как хорошо, что я остался и следил за ней, иначе у них могло случится то самое, что мне не дали.
Верно, ведь?
Получается, я забочусь о сохранности чести Царевны. Для себя берегу, а что в этом неправильного. Плохого тоже ничего не вижу. У нас с ней полная совместимость физически. А этот..
Бля, мне сразу понятно — он ей ни в каком месте не подходит.
Лучше я, чем деревенский тихушник. Я ей все прямо высказал, а этот вон какими кривыми путями ходит, но хочет того же самого. Трахнуть Зайку мою ненаглядную.
За это выхватит по первое число. Про цепь я уже забыл. Не злопамятный, но страшно злой.
Скалим зубы и кружим, сканируя брешь, чтобы вцепиться друг другу в глотку. Патлатый кабан не меньше меня. Ростом ниже, но крепкий. Нанести дополнительный рельеф на ехидную раму — будет сплошным удовольствием.
А, хер!
Не отыскать слов, чтобы описать, как сильно я хочу чесать об этого Захара зудящие кулаки.
Конфеты он ей принес. Яська не любит сладкое, я это на зубок запомнил.
Он хочет подманить моего Зайца, а затем воспользоваться ее невинностью.
Он на нее глаз положил, не поняв, что на Царевне уже моих оба глаза пристроены, приклеены и неотрывно следят.
Не отдам.
Вообразив, как он обнимает Царевну, как расчехляет свой тамагавк, убежден, что встреться мы у одного писсуара, патлатый бы обзавидовался, но … Моментально самовоспламеняюсь от забродивших мыслей.
Ну, все, этно — мачо. Ты — труп.
Делаю резкий выпад, пока он прицеливается к моему носу, и хватаю за грудки, там и на капот опрокидываю черепом.
Адреналинчик знатно по венам шерстит. Горячит кровь. Режим — сделать из соперника котлету, отбивную, фарш — в полную мощь хуярит.
— А-а-а! — руку заношу для удара в его скрипящую челюсть.
Буквально миллиметр не дотягиваюсь. Патлатый взбрыкнув, скидывает нас обоих на землю.
— Это что тут за петушиные бои?!! Нук! Разошлись, или я вас обоих на пятнадцать суток посажу за дебоширство.
Участковый врезает ор над нашими головами, совсем не вовремя. Я — то побеждаю в схватке, поборов блокировку и целясь хмырю в левый глаз.
Меня подбрасывает, патлатого передергивает. Я — зычно рычу. Он — шипит.
— Кому говорю, расцепились, не хватало мне еще тут кровопролития. Чего не поделили, горячие финские головы? — повторно рявкает полисмен, дергая меня за плечо.
— Увижу возле ее дома, я те ноги вырву, спички вставлю и подожгу, — хриплю максимально жестко, чтобы дошло до тупой похотливой башки.
Пальцем тычу в грудину, мечтая, чтобы у меня как у Россомахи из людей-х выросли железные когти. Я б его, сук, насквозь продырявил. Толкаю в хмыря говорящий взгляд, что я его хрен к калитке Царевны на метр подпущу. Ума не приложу как, но сворачиваю на адекватную дорожку. Не совсем, но перехожу на сторону света, или разума.
— Я тебя вперед обезглавлю, — лепит он ответно, стряхивая с себя налипший мусор. Я отбиваю с коленок грязь, — Мне вообще не понятно, чего этот. муд. человек до меня доебался, — бросает громко, но уже служителю закона и, твою мать, порядка, которого в помине не существует.
— Он жеж жених.
— Чей? — лупим с хмырем в один голос.
Оглядываюсь, посчитав, что на горизонте появился третий. Яська — девка видная, сколько их около нее ошивается неизвестно. По моему мнению, за ней толпы, пускающих слюни недомерков, бегают.
Скажем так, пока у всех не отобью охоту — не успокоюсь.
— Дак, Ярославны же, — проговаривает участковый с блаженным видом.
Хмырь в ахере. Натан чуть не визжит от восторга. Суть в том, что от сердца отлегло. Ловко мы ему тогда с Царевной лапшу по ушам раскатали, пригодилась как нельзя, кстати. Хмырю одна дорога — в закат.
— То-то и оно, как бы вы на моем месте поступили. Отлучился, буквально на полдня, а этот… господин, — выплевываю с негодованием, — С игрушкой и конфетами к моей невесте прется. Это я молчу про его намеки интимного характера. Яся мне на днях жаловалась, — давлю с сокрушенным вздохом и качаю головой, якобы меня это оправданно задело.
— Ты что городишь! Не было такого! — Захар возмущенно рубит двумя ладонями воздух, охреневая все больше от такого поворота.
В закат — это я конкретно смягчил формулировку. Иди, жуй хрен и не появляйся.
Кто в шоколаде?
Натан.
Впрочем, по — другому и быть не могло.
Участковый осуждающе цокает, в знак солидарности хлопает меня по плечу.
— Учудил ты, Захар. Так жеж нельзя. Пожурить бы тебя надобно, а кулаками махать, вы это погодьте. Айда со мной, деду твоему порицание выдам, что недодал любимому внуку должного воспитания, — берет патлатого под локоток, а мне кивает и помигивает, — Иди, парень с богом. Иди к невесте, больше