— Давай, поженимся, — не разглядев предпосылок, что рановато и не вовремя, соскальзывает-таки мысль с языка.
— Натан. ты. переволновался, что ли? — Ясенька сосредотачивает на мне говорящий взгляд, лоб и щёки трогает, накидывая намёк, что я перегрелся.
Нет!
Я ж не шучу. В голове, как в навигаторе строится маршрут — вести Царевну за руку к статусу брачующиеся и всё к тому приложенное.
Согласны ли вы?
Я — Да.
Яське надо подумать. Она у меня малость тяжёленькая на подъём, пока раскачается тудым-сюдым, как раз к подписи на свидетельстве о браке созреет.
— Наводку дал, решай, пока я Снежке мозги на место вправлю, — улыбаюсь от уха до уха, проверяю Зайца на предмет равновесия.
Отстранюсь, а её на фоне пережитых нервов сознание подведёт. Держу за плечи с минуту. Яська стоит, предвестников обморока не наблюдаю. Обалдела, конечно, от предложения, но скоро её отпустит.
— Натан, ты же. ты же несерьёзно
— Стой здесь и думай, — завладеваю её ртом, тем самым избавляю от возмущений.
Они нам нах не нужны. Натан решил — Натан добьётся, а Ясенька растерянно моргает.
Отхожу к Михе, стоящему поодаль от тачки личинки, засыпанной доверху пахучим говнецом. Сама она, причитая, отряхивается, но выйти ей, повалившийся и придавивший водительскую дверцу, забор мешает.
— Натан, помоги. вонь. я… моя машина. Натаан, — белугой подвывает.
Кулаки сжимаю, и зубы в крошку стираю. Выматерить Снежку чересчур мягкий способ наказания. Всечь по-хорошему, но она тёлка, а тёлок бить — это днище, по всем параметрам.
— Да как же!..Да что это! Укурилась, что ли, куропатка малахольная, — разъярённый хозяин навоза выбегает, чтобы устроить разнос, взбучку и тёмную, — Да я тебя своими руками заставлю забор мне чинить. Я его только покрасил. У меня за ночь весь двор разворуют, когда ставить — то прикажешь, у меня там утки на продажу запарены. Кто их щипать и потрошить станет, пока я с забором буду возиться? — это всё он на ходу гневно строчит, не прерываясь на вдох.
— Эй, мужик, так ты её посади, пусть щипает, а сам забором займись. По машине ж видно, деваха не из бедных, она материально всё компенсирует и морально, — не заинтересованно бросаю.
Снежка до мокрой тряпки хер дотронется, а тут умерщвлённая, насильственным способом, птица. Мысленно перекрестившись, думаю, что я бы вздёрнулся, один раз глянув на такое. А Снежка…
Ей кранты.
— Натан, ты… Натан, помогии, — личинка пучит глаза. Трясёт неподвижную дверь, а каратель в камуфляжных трико и резиновых шлёпанцах надвигается ближе.
Вот и славненько, мне даже не пришлось мараться.
— Мишаа. Миш. пожалуйста, — переключается на Широкова, с безразличием рассматривающего окрестности.
— Ты что-нибудь слышишь? — спрашиваю, когда он поворачивает шею в мою сторону.
— Я — нет. А ты? — кривит лыбу.
— И я нет.
Синхронно разворачиваемся, а Ясенька моя в дом упылила не дождавшись.
А вот теперь самое время на пятки нассать от испуга. Я её не подготовить, ни предупредить, не успел.
Сууккааа!!!
Походу грядёт развод, делёжка имущества и нанесение тяжких телесных.
Цензурных слов не находится. В скором беге такое количество мата про себя извергаю и ахуеваю, там на приличный словарь наберётся.
На крылечке вынужден поднапрячься.
Яблантий. Ябать.
Яяя… не представляю, что сейчас будет. И, как назло, словарный запас, на пресловутой «Я» у меня иссяк.
— Яська, — выпихиваю загодя, едва узрев её с невменяемым выражением на пороге, — С мамой всё хорошо. Её Васильич в клинику проводил на обследование. Не пугайся. Я со всеми договорился, всё лечение оплатил. Её утром забрали. Врач осмотрел, сказал, что состояние стабильное и вообще, она получала отличный уход. Мышцы там не атрофированы, пролежней нет, тургор на коже приемлемый.
— Как ты мог. как мог. ты предатель, — лепечет Царевна, размазывая слёзы по щекам, — Возвращай моё сердце, ты его не заслуживаешь, — обиды в голосе немерено.
Уж лучше б она палкой мне череп проломила, чем такое требовать.
— Ага, твою мать, как я его отдам. Я его со своим положил, как я теперь пойму где твоё, а где моё.
— Моё красивое, а твоё чёрствое, как засохшая корка хлеба. Отдай, сказала!
— Да, щас. Так это не делается. И схерали оно у меня засохшее? Умей признать, что не рассмотрела, как следует, — бессильно сотрясаю руками воздух.
— А так делается. так, я тебя спрашиваю, делается? Было б что рассматривать. А знаешь, что? Я его не увидела, потому что сердца у тебя нет, как и мозгов. Ты, Натан, всего лишь ходячий член, — шипит Заяц и её трясёт физически.
Обнял бы, чтобы унять её дрожь, но самого люто подколачивает.
— Слава богу, хоть член заметила, — хриплю сжато.
— Конечно, ты его, где надо и не надо, тычешь. Дай мне адрес, я к маме поеду, а тебя видеть не хочу и слышать. Животное! — отворачивается, замыкая дверь в доме на ключ.
— Сам отвезу. Ведьма! — едва дышу от негодования.
— Ты глухой?
— Угу, и тупой, но завидный членоносец.
— Во-во! Не ходи за мной! — огибает меня и ускоряет шаг, оставляя болтаться на хвосте. То есть, тоскливо шарить глазами по, завлекательно подпрыгивающей жопке. Она у неё небольшая, но в фокусе мощно держит.
— А я не за тобой. Я к машине иду, — сую руки в карман. Они, сука, тянутся туда, куда нам взыгравшая гордость не позволяет тянуться.
Может, ради приличия, Царевна за мной побегает, когда я ей в ласке откажу. Но там же ещё сиси, против них я бессилен. Поманят, на том и скончается гордый припадок.
Вздыхаю, обозвав себя самым грязным словом — подкаблучник и злюсь. Этому не бывать. Надо ей показать, кто в доме главный.
Да, ладно! Хер с ним. Завёлся из ничего.
Яська оглядывается, зыркает, закрутив губки в строгий бант, а я гордым орлом задираю кверху нос. Сердце ей моё не понравилось, да оно красивее и больше её, млять, будет. Колет и колотится, потому что в грудной клетке не помещается, рядом же ещё Яськино бурчит и локтями пихается, никак не успокоится, всё им что-то не так.
— Довези меня до города, я заплачу за бензин, и сколько скажешь. С этим животным в одной машине не поеду, — обращается к Михе, но таращится потухшими глазёнками на меня.
Киваю Широкову незаметно, мол, соглашайся. Мало ли чего Царевне в голову стукнет, если начнём, в две наглых хари, на неё давить.
Мишка щёлкает сигналку.