Прижимаю руку ко рту и гашу отчаянный крик.
Нельзя мне в полицию! Нельзя!!
Я маму привезла в Бабенки, чтобы отвести от себя подозрения и лишний раз не показываться им на глаза.
Господи — боже, Яся, что на тебя нашло?
Черт тебя дернул подсыпать этому идиоту, с муравьями в штанах, снотворное и похитить. Честно признаюсь, что не думала о последствиях.
На Натана Мерехова я подписана в соцсетях. Он и его двое таких же друзей — короли клубных вечеринок. Богатые и знаменитые. Не вздыхала тайком, и уж точно не мечтала о таком ухажере. Просто, когда смотрела на фотки, отвлекалась от своих серых будней перед сном. А уж когда он на нашей заправке появился — опешила. Ну и..
Что случилось, то случилось.
Но он придурок. И этого придурка мне предстоит на себе женить. Даже не спрашивайте, ради чего. Там совсем мрак. Возможно, я убила человека. Защищаясь, но кто в это поверит.
Парни — моя больная тема. Я их обхожу десятой дорогой. Вообще, ко всем мужчинам отношусь с опаской, кроме Захара, мы с ним с раннего детства дружим, и он мне, как брат. Другие, так и наровят под юбку забраться. Словно обезумевшие мухи липнут, только мне оно не надо.
Сердце с грохотом обваливается в груди. Пять минут, кабы не больше, стою и подпираю дверь. Ноги трясутся, что и шага не сделаю.
Он же меня чуть не изнасиловал. Как с ним о чем — то разговаривать, если у него вместо мозгов козьи шарики?
Угрожать? Манипулировать? Давить?
Знать бы еще, как это делается.
Когда тебе девятнадцать лет, а проблем и обязанностей навалилось, будто все сорок пять. Я не справляюсь, а временами не соображаю, в какую дырку щемиться.
Еще минуту пускаю нюни, потом глубоко вздыхаю и беру себя в руки. Дел и хлопот под завязку. Некогда мне, сопли на кулак мотать.
Ну, полапал он меня, ущерб — то незначительный. По сравнению с отчимом, Натан, хотя бы внешне, не вызывает омерзения. Только что дебил конченный, а так переживу.
Пуганая я, не единожды. Бывало и похуже.
Надеваю трусики и, кажется, руки этого засранца Натана Мерехова на себе чувствую. Все меня истискал возбужденный вепрь. Совсем дикий. Щеки, губы, грудь в особенности, горят, будто их крапивой нахлестало.
Ума не приложу как, но все же переключаюсь.
Заглянув к маме в комнату, вижу, что она проснулась. Подняв голову, помогаю ей попить. Даю лекарство, расписанное строго по часам. Не забывая улыбаться и бодро щебетать.
Потом иду на кухню и ставлю чайник на газовую конфорку. Пекло на улице и маму надобно обтереть. Постель поменять. Гречневый суп в блендере измельчить. Накормить.
Маму полностью парализовало после инсульта. Уже четыре года прошло с тех пор, как я стала за ней ухаживать. Как будто этого горя нам мало, теперь еще и…
— Ясенька … детка… беда… Яся. ой, беда, беда, беда, — Баба Сима с порога вопит и причитает, заламывая руки.
Запыхавшись от бега, падает на деревянный табурет и, смахнув с головы косынку, обтирает ей вспотевшее лицо.
Вздыхаю и боюсь спрашивать. У меня прям сердце колет от нехорошего предчувствия.
— Баб, Сим. Давай уже, — наливаю ей в стакан брусничного морса. Терпеливо жду, пока она его выпьет и внятно изложит, к чему весь переполох средь бела дня. Поводов беспокоиться куча. Выбирай любой.
— Яся. ох. Яся… этот хрен моржовый, участковый наш, чтоб у него хер — то отсох, как вспомню, как он Ирку — то свою по деревне топором гонял пьяный…
— Ба, ближе к теме, чего он учудил, — обняв за плечи, стараюсь успокоить взбудораженную старушку.
— Как чего… тебя разыскивает… ходит у всех выспрашивает, что, как, да почему из города сбежала. От, ирод поганый, чтоб ему самогон в горло не лез, чтоб у него хуй до конца дней на полшестого лежал, а Ирка гуляла со всеми дальнобойщиками, что к ней в кафе заезжают. Чтоб зазря не наговаривал на жену-то. Идишь мент, он и в Африке мент. По мне, так говно в проруби болтается и не тонет.
— Это кто это не тонет, Серафима Кондратьевна? Повторите — ка для протокольчика.
Оборачиваемся, вытаращив на вошедшего участкового четыре глаза. Розовый тюль порхает над его головой, как фата невесты.
Потрясенно молчу. Именно, глотаю со страху собственный язык. Потому, что страшно, что он заявился по мою грешную душу. Обнаружит прикованного цепью Натана и грозит Ясе Строгой, колония строгого режима.
= 8 =
— Что ж вы замолчали, Серафима Кондратьевна. По какому такому праву, полицейского при исполнении, так сказать, его прямого долга, говном кличите? — участковый обводит нас с бабой Симой хмурым взглядом из-под насупленных густых бровей. Чешет кулаком красный от, частых злоупотреблений спиртным, нос, больше похожий на поросячий пятак.
Ничего хорошего. Ничего.
Он до дикости напоминает мне отчима. Один в один. Тоже, кстати, носит погоны, но какой-либо маломальской честью не наделён.
У меня ноги подкашиваются. Приседаю на табурет, мелко вздохнув. Баба Сима принимается интенсивно растирать мне спину. Было бы неплохо залиться краской от волнений но, вместо этого, я бледнею и злюсь. От того, что верчусь волчком, что — то предпринимаю, но в итоге, все становится еще хуже. На мне мама, я сама по себе личность второстепенная.
Обидно до слез, что ничего не получается. Все идет наперекосяк.
— Ты, Николаша, к словам не цепляйся. Как, значит, это говно для удобрения почвы покупал у маво деда, так и нюхал его, и на язык пробовал. Хороший же навозец? — бойкая старушка, которой палец в рот не клади — откусит, хитро поглядывает на участкового, тот бедный мигом тушуется, обладая весом больше ста килограмм и животом напоминающим аквариум, не хилых размеров.
— Я ж и не спорю, что хороший. Растет все, как на дрожжах, — выколачивает, пыхтя и обтирая носовым платочком подпотевший лоб. Голубая рубашка потемнела от мокрых пятен на груди и подмышками, что смотрится крайне неопрятно. Да и запашок, так себе, вкупе с вонью его одекалона.
— Вот и я говорю. Хорошего человека, как того навоза, много не бывает.
С укором на нее гляжу, мол, не лучшее время гасить полицейского скабрезными шуточками.
— Ох, юлишь ты, Серафима Кондратьевна. Юлишь. Ну, дак, ладно, я ж не к тебе, а к Ярославне нашей распрекрасной.
Тяжко вздыхаю, но глядя ему в глаза, воинственно щурюсь.
— А по какому вопросу? —