— Я не голодна, Громов, — соврала я, хотя рот мгновенно наполнился слюной.
— Не ври мне. Я чувствую голодную женщину за версту, — он обернулся, и в полумраке кухни его глаза блеснули чем-то опасным. — Ешь. Это утка с брусничным соусом. Если выброшу — оскорблю продукт. А я продукты люблю больше, чем людей.
Я медленно опустилась на стул напротив. Тарелка перед мной выглядела как произведение искусства. Контраст между этой высокой кухней и облупленными стенами коммуналки был сюрреалистичным.
— Зачем ты это делаешь? — я взяла вилку, чувствуя, как дрожат пальцы.
— Чтобы ты не упала в обморок прямо на гостя в вечернюю смену. Мне не нужны лишние проблемы с Левицким, — он отпил вина, наблюдая за мной поверх бокала. — Рассказывай. Как ты докатилась до жизни такой? Из золотой клетки — в этот склеп. Артур тебя совсем обобрал?
Я замерла с куском утки у рта. Горечь разлилась внутри, перебивая вкус соуса.
— Ты знаешь Артура?
— Весь город знает твоего бывшего. Любитель дешевых эффектов и дорогих декораций, — Громов подался вперед, опираясь локтями о стол. В тусклом свете его плечи казались еще шире. — Ты была лишь деталью интерьера в своем браке, Валя. Самой дорогой и изящной, но всего лишь украшением. Тебе самой не тошно столько лет было играть роль «идеальной спутницы»?
Его слова ударили наотмашь, вскрывая старую рану. Я резко отставила бокал, так что вино едва не плеснуло на стальную столешницу.
— Я не играла, Громов, — мой голос дрогнул, но взгляд остался твердым. — Я работала. Я в «Монохроме» с самого открытия. Пока Левицкий считал, что я просто занимаюсь ерундой, чтобы не скучать по бутикам, я выстраивала этот проект с нуля. Он никогда не воспринимал мою работу всерьез. Для него это было мелко, глупо, не статусно... «административная суета», как он выражался. А я там жила! Я знаю в этом ресторане каждую трещину на фарфоре и каждый характер в смене.
Илья лишь пренебрежительно фыркнул, подаваясь вперед. Его лицо оказалось в опасной близости от моего, и я почувствовала кожей исходящий от него жар — смесь специй и чистого мужского адреналина.
— Артур видел в тебе фасад, принцесса. Красивую обертку, которая вечером должна была сидеть рядом с ним на приемах. А я вижу профессионала, который чертовски устал доказывать свою значимость.
Он замолчал на секунду, его глаза потемнели, впитывая мое возмущение. Внезапно он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы, горячие и мозолистые от вечной работы с ножами, обожгли мою кожу. Ток прошел по руке, ударяя прямо в низ живота. Я хотела отдернуть руку, но пальцы словно налились свинцом.
— Кольца нет, а след остался, — прошептал он, медленно поглаживая большим пальцем мой безымянный палец.
Я замерла, глядя, как его темная кожа контрастирует с моей бледной. Там, где раньше было тяжелое золото, осталась ровная белая полоса — кожа, которая годами не видела солнца.
— Ты всё еще его чувствуешь, Сафонова, — его голос стал низким, вибрирующим где-то глубоко под моими ребрами. — Эту фантомную тяжесть. Ты ходишь так, словно оно всё еще на тебе. Сними его. Выкинь этот хлам из головы.
Он не просто смотрел на мой палец — он поглаживал его так медленно и интимно, что по моему телу пошла волна жара, осевшая внизу живота тягучим, томительным напряжением. Это было за гранью приличий. Это было вторжение.
— Почему ты вернулся? — тихо спросила я, пытаясь вернуть себе самообладание, хотя пальцы всё еще горели от его прикосновения. — Три года назад ты был на пике. Звезды, премии, очереди на месяц вперед. А потом — тишина. Где ты был, Громов?
Илья усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья — только сухая, осевшая на губах горечь прошлых лет. Он медленно откинулся на спинку шаткого стула, который под его весом жалобно скрипнул.
— В тени, Сафонова. В маленьком портовом ресторанчике на севере Франции, где меня никто не знал. Чистил рыбу, которую рыбаки приносили на рассвете, и жарил ее на чугунной сковороде без капли пафоса. Там отличная школа: если ты плохо приготовил улов, тебе не пишут гневный отзыв в соцсетях, а просто перестают приходить.
Я невольно подалась вперед, рассматривая его в тусклом свете лампы. Теперь его ремонт на этой кухне — холодная сталь, идеальный порядок, профессиональные ножи — обрел смысл. Он превратил эту старую коммуналку в свой личный полигон, где за последний год, судя по обжитости, довел свою технику до абсолюта.
— Сбежал от обожания к анонимности? — недоверчиво спросила я.
— Сбежал от фальши, Валя. От критиков, которые рассуждают о «нотках земли», не понимая вкуса продукта. И от таких, как твой Артур, которые покупают поваров для коллекции, как антикварную мебель. Но, кажется, прошлое решило меня догнать в виде одной строптивой блондинки с идеальным маникюром и стальным характером.
Он резко отпустил мою руку, словно обжегся, и залпом допил вино. Встал, возвышаясь надо мной, и оперся ладонями о край стола. Весь его облик сейчас дышал властностью человека, который точно знает, чего стоит.
— И запомни, Сафонова. В «Монохроме» я не потерплю фальши. Завтра открытие в восемь. Постарайся, чтобы твой зал соответствовал моей кухне. Опоздаешь хоть на минуту — и мне плевать, что у нас равные полномочия. Я найду способ заставить тебя чистить лук. Лично.
Я подняла голову, глядя ему прямо в глаза. Страх ушел, уступив место холодному азарту.
— Я работаю в этом ресторане больше трех лет, Громов. Я была здесь, когда ты еще «пропадал в аду». Так что прибереги свои команды для поварят. Зал будет безупречен не потому, что ты так сказал, а потому что это мой стандарт.
Я встала, медленно отодвинув стул, и добавила, понизив голос до шепота:
— А посуду помоешь сам. Это будет твоя плата за то, что я согласилась разделить с тобой стол.
Я вышла из кухни, чувствуя на своей спине его горящий, тяжелый взгляд. За дверью я прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Мы были равны по должности, но в этой квартире, в этом полумраке, правила игры диктовал не контракт, а что-то гораздо более древнее и опасное.
Глава 7
Лето за окнами «Монохрома» плавилось, превращаясь в густое марево, но внутри ресторана было еще жарче. Кондиционеры едва справлялись с раскаленным воздухом, который вырывался из кухни каждый раз, когда распахивались створчатые двери.
Первый сервис