— Вот черт…
— Что случилось?
— Там… Человек, которого я очень не хотела бы видеть и ставить в курс… своей беременности! Может быть, он уйдет? — спрашиваю я.
Спрашиваю голосом, полным надежды.
Адресую вопрос врачу, но будто самой себе задаю этот вопрос.
— Извините, девушка… — дверь снова открывается. — Вы все? Или прием еще идет?
В кабинет врача заглядывает следующая пациентка, и я понимаю, что сложного разговора с Тимофеем не избежать!
Но, черт, как?
Он за мной следил, что ли?!
Надо было уехать из города!
— Я все. Проходите…
Выхожу из кабинета врача так… словно иду на казнь.
Встречаюсь с глазами Тимофея. Он не сводит с меня напряженного взгляда.
— Даша… Даша… Это… Правда?! Ты... БЕРЕМЕННА?!
Глава 32. Она
Пусть это глупо отрицать…
Я выходила из кабинета врача с обменной картой в руках! Она нежно-розового цвета, с изображением беременной женщины.
Знает ли Тимофей, как выглядит обменная карта беременной? Черт, конечно же, да! Он сам много раз смотрел анализы… Марины! Держал под контролем ее показатели и прочее…
Следил, чтобы она не испытывала дефицит важных витаминов и микроэлементов.
Поэтому Тимофею не удастся соврать, мол, это не то, что думаешь.
Но я все-таки говорю ему:
— Нет.
— Нет?!
Он аж взвился, будто подпрыгнул, шагнул ко мне, потянувшись, словно за миражом.
— НЕТ!
Мой протест громче, чем надо.
— Нет, — повторяю тише и упрямее. — Тебе показалось. Я… Просто проверялась. Не в твоей клинике… Не под присмотром ублюдков, купленных тобой.
— Но как же… — он хмурится, глаза ищут по моему лицу беспокойно. — Я видел обменную карту, и…
— Тебе показалось, — нагло вру.
— Покажи.
Ноздри носа Тимофея трепещут.
— Покажи, что это так! Достань ее. Прямо сейчас! — требует.
— Кто ты такой, чтобы я исполняла твои прихоти?! КТО?!
— Все еще твой муж, — отвечает хрипло.
— Это ненадолго. Нас скоро разведут, и я…
— И ты… что… Уедешь? Спрячешь от меня на другом конце страны?! Что ты сделаешь, Даша?! Что еще ты сделаешь, чтобы меня убить морально? Расчленить на мелкие кусочки и пинать каждый из них?!
— Что?! — отшатываюсь от него, полная возмущения.
Смотрю на него и не могу поверить.
Смеюсь…
— Черт, я думала, у тебя мозги на место встанут. Хоть когда-нибудь… Прочистятся! Кажется, я зря так подумала. Ты во всем винишь меня? Меня, но не себя? Это я, по-твоему, завалила какую-то бабу, обрюхатила ее, лгала, отодвигала важную операцию, заставляла принимать лекарства по ложному, выдуманному рецепту? Это я пыталась шантажировать тебя под страхом смерти?
— Что?! Когда… Черт… Даш, послушай. Я нес херню, ахинею. Я бы не стал… — спотыкается в своих словах и вдруг выдает. — Мне уже на хрен не сдался этот ребенок!
На нас смотрят.
Прислушиваются.
То еще цирковое представление.
После слов Тимофея о том, что ему не нужен ребенок, поднимаются возмущенные шепотки среди девушек и женщин.
Тимофей не то место и время выбрал для своих откровений.
Он пришел в женскую консультацию, приперся за мной…
Наверное, следил, иначе я это никак объяснить не могу.
Выследил и сыплет шокирующими, запоздалыми и… ненужными для меня откровениями.
— Я не желаю устраивать сцен. Дай пройти… Или я позвоню и буду вынуждена просить охрану. Так же я напишу заявление в полицию о преследовании и моральном давлении. Я напишу заявление не сама, но под руководством грамотного юриста, и от этого заявления выйдет толк. Тимофей. Ты лишний человек в моей жизни. Ты сам себя вычеркнул…
Я обхожу его, застывшего, по большой дуге.
Обхожу боком, постоянно держа его в поле зрения.
Он движется следом. На расстоянии.
Теперь мы на улице.
Наблюдающих больше нет. Я осторожно достаю телефон, чтобы вызвать такси, и постоянно слежу, где Тимофей, не хочу, чтобы подходил ко мне близко!
— Боишься меня, что ли? — выдыхает едва слышно.
Но я даже на расстоянии ощущаю его эмоции — горькие и искренние.
Может быть, он раскаивается, но… слишком поздно.
— Я ошибся. Я мудак… Я сам не понимаю, что на меня тогда нашло, почему стало так важным… — запинается. — Этот ребенок. Эти мысли… Мы хотели стать родителями, и я… Господи. Я сам себя презираю! — выдает он. — Этот ребенок… Которого я так упрямо отвоевывал. За которого бился… Против тебя, против… нас… С тобой!
— Нет никаких нас. И, думаю, никогда не было. Мы жили рядом и, казалось, мечтали об одном и том же. Но это не так, Тимофей. Ты всегда жил сам по себе и лишь разрешал мне быть рядом с твоими мечтами. Но глубоко внутри, там, где есть зерно истинной души и наших желаний, ты всегда был эгоистом. Всегда меня контролировал и направлял так, как удобно тебе самому…
Он слушает меня, широко распахнув глаза. Я вижу, как его душа мечется, и понимаю, что когда я уходила, не видела в нем ничего живого и настоящего, это была будто подмена с его лицом. Не тот Тимофей, которого я знала и любила.
Сейчас он словно зверь в клетке — своих принятых решений и ошибок.
— Дай шанс. Вернуть… нам то, что было.
— И как же ты это вернешь? У тебя ребенок. Ты — отец.
— Я не чувствую ничего. Сердцем, душой… Ничего… Пустота. Ты ушла, и все сгорело, истлело. Я пуст… Я как барабан, у которого лопнула кожа, которой он был перетянут. Лишь рядом с тобой во мне что-то оживает, теплится.
— Это ложные надежды. И я тебе не верю. Нет. Ни за что… Ты угрожал и шантажировал. Расчетливо. Это не минутная блажь, прихоть. Ты циничный и жестокий мужчина, Тимофей, который разделался бы со мной так, чтобы было удобно твоим желаниям. Не стоит разыгрывать передо мной сейчас образ несчастного и всеми брошенного котенка, тебе не к лицу этот образ.
— А какой образ мне к лицу?
— Волевой. Сильный. Идущий к цели. Отвечающий за свои действия… И знаешь… Если ты, воевавший против меня, против нас ради своего ребенка, сейчас бросишь его…
Я даже пол назвать не могу, боже… Так сильно во мне неприятие этой малышки.
Она не виновата в обстоятельствах своего рождения, но и я не виновата в том, что не могу принять его. Не стану лицемерить!
— Если ты бросишь своего ребенка, Тимофей, я даже уважать тебя перестану. Ты просто станешь в моих глазах полным… ничтожеством. Сохрани о себе хотя бы каплю… Чего-то стоящего. Хорошими свои итоговые впечатления я назвать не могу, но все же…
— Ты беременна, — утверждает он. — Я настаиваю, чтобы ты сделала