— Даша, я…
— Нет! Пошел ты к черту. Ненавижу. Вот теперь я тебя по-настоящему… Нет, даже не ненавижу. Презираю. За трусость.
— Я просто не хочу делать тебе еще больнее! — возражает он. — Я не знаю, как исправить содеянное и…
— Никак. Живи с этим. Ты даже не попытался вернуть… нас. Просто опустил руки и пошел на дно. Надеюсь, ты там и останешься, и больше… не потревожишь нас!
Глава 40. Она
— Какого черта ты творишь?! — возмущенным раскатом звучит за моей спиной голос Тимофея.
Я едва не выронила ключи от машины: подарок бабушки. Машина среднего класса, надежная, мне нравится. Водить я умею давно, когда-то Тимофей предлагал подарить мне машину, дал на время свою. Я в первый же день попала в небольшую аварию, не успев вовремя среагировать. По сути, слишком тряслась за тот массивный, люксовый внедорожник, на котором передвигался Тимофей. Вот и случилось то, чего я так боялась. Тогда Тимофей здорово за меня испугался, но и возмущался, будь здоров. Он из числа тех людей, которые из любви могут наорать и способны из-за этой же любви встряхнуть так, что аж зубы клацают.
От подарка бабушки отказываться я не стала по двум причинам.
Во-первых, нам с малышкой нужна будет машина, чтобы успевать всюду.
Да, я уже знаю пол.
У меня будет доченька, эта мысль греет мое сердце постоянно, двадцать четыре часа в сутки.
Во-вторых, бабушка очень хотела подарить что-то весомое и порадовать меня в честь того, что многие испытания, связанные с чокнутой Мариной, остались позади.
В-третьих, машина небольшая, удобная и средняя по стоимости. Новенькая, но такая уютная, будто я в ней целую жизнь ездила. Бабушка сама позволила выбрать, и я захотела эту.
Так езда приносит радость, а не стресс, как в прошлом с Тимофеем.
— Какого черта, Тим? — вспыхиваю я, крепче сжав брелок от автомобиля.
— Я о том же хотел тебя спросить! — кипит. — Какого черта ты отказываешься?
— От твоих денег и недвижимости, которые ты мне кинул с царского плеча? Не оценила я твою попытку меня купить. Мне ничего из этого не нужно!
— Какая, нахрен, попытка купить?! Я всего лишь хочу, чтобы ты… чтобы вы ни в чем не нуждались. Чтобы у тебя была большая, красивая квартира, чтобы не нужно было беспокоиться о деньгах… Это меньшее, что я мог сделать. Не отказывайся, прошу.
— Может быть, так. Может быть, ты просто откупаешься. Так проще…
— Даша! — подступает совсем близко.
Исхудавший, конечно, и прическа жуть какая небрежная, он поправляет отросшие волосы пальцами, жесты резкие, угловатые. Тимофей едва сдерживается. Он на взводе, напоминает тугую пружину.
— Что, Даша? Ты стал для меня чужим, далеким и непонятным за эти долгие несколько месяцев вранья, за время развода и разборок. Мы были близки, но нашему «мы счастливы» давным-давно минул срок в целый год. Год, вдумайся только! Потом ты меня обманывал, лгал, унижал, обижал, шел на поводу у чокнутой бабы и собственного эгоизма.
— Все так, — кивает. — И ты представить себе не можешь, каково это — осознать бездну своего падения. Ты не понимаешь, как жить с этим чувством, будто нахлебался дерьма, и… несмотря на то, что всех причастных закрыли, вкус дерьма все еще со мной. Я не должен быть рядом.
— Тогда какого черта ты ко мне сейчас приперся?! Не должен, вот и иди.
— Потому что ты сводишь меня с ума! Вот почему. Всегда сводила… Господи, Даша… Просто прими. Пожалуйста… Дай возможность быть неподалеку, это все, что мне нужно.
— А мне нужно больше. И свои жалкие подачки, свои деньги оставь себе… Тебе же есть о ком заботиться. Усыновить, наверное, хочешь… детишек этой мрази? Конечно, свой ребенок тебе на хрен не сдался, а этих двух… прижми к себе крепче! Давай! — выкрикнув, толкаю его за плечи.
Он даже не шелохнулся, дернулся вперед и схватил меня в охапку.
— Отпусти! Сейчас же и трогать не смей!
Тимофей лишь сдавил меня еще крепче.
— Дай подышать. Немного. Просто… подышать… — хрипит мне в макушку, обжигая жаркими выдохами. — Я уйду, как скажешь. Но сейчас… Даш…
Он замолкает, и я тоже перестаю биться в его руках.
Душа и сердце обливаются кровью, из глаз текут слезы.
Я по нему скучала и продолжаю скучать безумно. Я бы хотела, чтобы между нами не было этого ужасного года… По сути, ужасным он не был всегда, лишь напряженным. Но я, зная, что жила во лжи, щедро вычеркнула для себя целый год.
— Тебя ждут. В другом месте, — напоминаю ему. — Беги к детишкам.
— Прошу, не говори так. Я не собирался и не собираюсь их усыновлять. Просто присматриваю, потому что… не могу бросить детей на произвол судьбы.
— О них некому позаботиться? У них нет других родственников?
— Их никто не спешит забрать из родственников. Я просто курирую их жизнь в соответствующем заведении и хочу знать, в какую семью их усыновят.
— Если усыновят, — отталкиваю. — Вместо того, чтобы оборвать все, что причинило нам столько боли, ты продолжаешь цепляться за напоминание. Почему?!
— Я знаю, что ты и сама бы их пожалела.
Вспыхиваю недовольно: Тимофей слишком хорошо меня знает. Да, мне было бы жаль детишек этой больной мрази Марины, но… Тимофей не рядом со мной, не рядом с нашей малышкой, и я эгоистично хочу, чтобы крохи тепла, которые в нем ещё есть, не доставались никому.
Вот такая я собственница. Либо со мной, либо никак и ни с кем! Не будет счастлив со мной, пусть мучается одиночеством до конца своих дней. Пусть не будет у него «долго и счастливо» ни с одной другой!
— Думаешь, я не хочу быть рядом? Не хочу быть твоим?
— Думаю, да. В этом все дело. Ты отвык быть со мной, моим… Так, как это было раньше. Честным, открытым, заботливым и влюбленным. Я уже и забыла, каким ты можешь быть.
— Ради тебя… Я могу стать любым. Но…
Тимофей на миг отводит глаза, посмотрев куда-то вдаль, но так, будто заглянул внутрь себя и ужаснулся увиденному.
— Я сам себя простить не могу. Не получается ни оправдать, ни смягчить вину, ни даже покаяться…
— И ты просто решил… уйти.
— Ты не хотела меня видеть. Я ушел. Так?
— Да.