После того как я ушла из дома Салли, я позвонила Кензи и сразу направилась к ней. Уже двадцать минут я сижу на ее диване и рыдаю, а она просто тихо сидит рядом. Она позволяет мне проживать все, что я чувствую, и говорить столько, сколько я готова, не торопя и не осуждая. Именно поэтому она такая потрясающая. Я люблю ребят и люблю Эдди, но у всех у них сильный характер, и они никогда не упускают возможности высказать свое мнение. А сейчас мне это совсем не нужно.
Я знаю, что должна сделать, и не хочу, чтобы меня отговаривали. Я разберусь со всем этим, как только закончатся соревнования. Вот и все. Мне просто нужно продержаться еще неделю с половиной.
Мои глаза, полные слез, поднимаются на Кензи, когда я произношу то, чего меньше всего хочу говорить:
— Я должна расстаться с Салливаном.
Моя нижняя губа дрожит от нахлынувших эмоций.
— Ладно, — тихо говорит она, собираясь с мыслями. — Ты уверена? Вы ведь такие счастливые вместе.
— Уверена. Я просто не знаю, как это сделать. Мой дом только что сгорел, Кенз. Мне некуда идти.
— Пока у меня есть дом, у тебя всегда будет, где остановиться, Эль. — Она обнимает меня и прижимает свою голову к моей. — Мы со всем разберемся. И на соревнованиях покажем всем, на что способны.
Я уже несколько часов гнию на диване и смотрю самые грустные любовные фильмы, какие только смогли найти. Я сделала самую подлую вещь из всех возможных — бросила Салли по СМС. С тех пор мой телефон разрывается от звонков. Звонят все — от самого Салли до его невесток и всех, кто между ними. Я ни на один звонок не отвечаю. И только спустя пару часов, когда звонит мой папа, я наконец беру трубку.
— Привет, пап. — Голос хриплый от того, сколько я сегодня плакала. Кажется, будто кто-то вырвал мне сердце и залил бензином. Я сама во всем виновата, и я это понимаю, но от этого не становится легче.
— О, principessa, что случилось? — Его мягкий, теплый голос почти окончательно ломает меня.
— Я… э-э… я рассталась с Салливаном, — голос предательски дрожит.
— Почему? Он сделал тебе больно? Ты в порядке? — за одно мгновение он превращается из моего доброго папы в безжалостного мафиози, которым и является.
— Нет, он не сделал мне больно, и да, я в порядке, — почти шепчу я.
— Почему, bambina? — в его голосе слышится мольба, он хочет понять, зачем я причиняю себе боль.
Он не должен узнать. Это небезопасно — ни для него, ни для меня. Ни для кого. Я не хочу делать это ни с ним, ни с собой, но я обязана. Этот человек одержим мной. Это моя ответственность — все исправить и молиться кому бы то ни было, кто решает, что будет после этой жизни, чтобы он понял меня и в итоге вернулся.
— Мне просто нужно сосредоточиться. Соревнования уже на носу, а потом Олимпиада. Мне нужно отстраниться от всего, чтобы не потерять концентрацию. — Ложь обжигает язык, как кислота, но я все равно выдавливаю ее из себя.
— Ладно, bambina. Я уважаю это. Главное, чтобы ты по-прежнему брала трубку, когда звонит твой старый папаша.
— Я всегда буду отвечать на твои звонки, пап, — на губах появляется слабая улыбка.
— Где ты теперь остановишься? Он звонил мне в панике, говорил, что ты ни от кого не берешь трубку, а твой дом сгорел прошлой ночью. Честно говоря, principessa, мне невыносимо не поехать за тобой прямо сейчас. Но я сдержу слово и уважаю твое решение, если ты будешь держать сахар под контролем и отвечать, когда я звоню.
— Я живу у Кензи. Ты помнишь ее, да, пап? И я обещаю, что так и будет. Мне просто нужно сосредоточиться. Обещаю, — я заставляю свой голос звучать бодро, хотя внутри пусто.
— Да, я помню ее. Хорошая девочка, — отвечает он, а потом замолкает на несколько секунд и тихо ругается себе под нос. — Bambina, мне нужно идти. Я позвоню тебе позже, ладно? Ti amo23.
— Ладно, пап. Ti amo.
Он завершает звонок как раз в тот момент, когда в дверь Кензи кто-то стучит. Мы с ней переглядываемся, расширив глаза.
— Ты говорила кому-нибудь, что ты здесь? — обеспокоенно спрашивает она.
— Нет, а ты? — мое сердце бешено колотится. Я не смогу с ним столкнуться. Просто не смогу.
Кензи качает головой:
— Нет. Я ни с кем не разговаривала.
Она встает и на цыпочках подходит к входной двери, но, повернувшись ко мне, смотрит в замешательстве.
— У двери никого нет.
— Странно. Ты ждешь доставку?
— Кажется, нет? — отвечает она и открывает дверь. — Оу…
Она наклоняется, чтобы что-то поднять, и, когда выпрямляется, в руках у нее букет белых роз. Я смотрю, как она заносит их в дом и ставит на журнальный столик, после чего замечаю открытку.
— Смотри, карточка. Может, у тебя тайный поклонник, Кенз? — подмигиваю я, игриво приподнимая брови.
Она берет открытку, читает ее и, округлив глаза, поднимает взгляд на меня.
— Нет, но похоже, у тебя он есть. — Она протягивает мне карточку, и кровь в моих жилах моментально стынет.
Это те самые цветы, которые мой папа всегда… Нет. О боже, нет, нет, нет. Эти цветы. Те, что я получала все эти годы. Они вовсе не от моего папы. Они были от него.
Я как раз заканчиваю последний прогон своей программы на полу, когда чувствую, что он вошел в зал. Мне даже не нужно оборачиваться — я и так знаю. И это совсем не удивляет. Удивляет другое, что он продержался так долго. Прошло всего полтора дня, но для мужчины из семьи Бирнов это все равно что двенадцать лет.
У меня есть час до того, как придут мои крошки-гимнастки. Только после тренировки я смогу вернуться к Кензи. Я глубоко вдыхаю и поворачиваюсь к нему лицом.
Салли стоит напротив — в серых шортах и темно-синей футболке ДПСГ, натянутой на его мышцы. Волосы растрепаны, под глазами —