Мою любимую Анни забрали у меня больше трех лет назад самым жестоким образом. Ее вырвали из моей жизни, забрав с собой почти все сердце. Наши отношения были... нестандартными. Мы официально не были вместе, когда она умерла, но незадолго до ее гибели мы дали друг другу обещание — попытаться по-настоящему.
Мы встречались в колледже пару месяцев, пока не поссорились из-за какой-то глупости. После этого я наблюдал за ней со стороны. Я следил, чтобы она была в безопасности и чтобы о ней заботились. Пока не перестал. Пока я не проебался по-настоящему и не заметил, как Кэлвин вошел в ее жизнь. Он пользовался ею, мучил ее, и в конце концов он отнял у нее жизнь.
С того дня я стал другим, как и все, кто ее знал. Она была светом в мире, окутанном тенями, среди которых мы выросли. Я никогда не прощу себя за то, что с ней случилось, и никогда не полюблю никого другого даже на малую долю того, как любил ее.
Меня вырывает из мыслей, и я чуть не ломаюсь, увидев, как мой брат-близнец разваливается на стуле в приемной. Локти уперты в колени, голову он держит в ладонях. Он сгорбился, а наши друзья стоят рядом, но держатся на безопасном расстоянии, чтобы он не чувствовал себя придавленным. К несчастью для него, я не из их числа, и если только он не врежет мне, я могу влезть в его пространство сколько захочу.
Я сажусь на стул прямо рядом с ним, хватаю его за шею и тяну к себе, пока его голова не утыкается мне в грудь. Он беззвучно плачет в мою рубашку, пока не открываются двери лифта, и из него не выходят отец Эль, а следом — наш старший брат и его жена. Наши родители.
Роуэн подходит, поднимает Салли на ноги и заключает его в объятия. Я смотрю, как пальцы Салли вцепляются в спину рубашки Роуэна, будто это единственное, что не дает ему упасть, и, возможно, так оно и есть.
Клара подходит и заключает меня в свои фирменные объятия — крепкие, материнские, как у медведицы. У меня, конечно, свои счеты с братьями, но сейчас это неважно, и к невесткам, шурину или племянникам это не имеет никакого отношения. Поэтому я позволяю женщине, которая уже одиннадцать лет ближе всех к тому, чтобы быть моей матерью, прижать меня к себе, и впитываю каждую секунду этого момента.
Сквозь шум в голове я едва осознаю, как Тео идет к стойке регистрации, пока все это происходит, и как его голос становится громче и ниже, когда он требует объяснений. Скорее всего, ответы он получит раньше нас. Не потому что станет размахивать своим пистолетом — хотя, если уж быть честным, он именно так и сделает, — а потому что, насколько я помню, он указан как ее контакт на случай чрезвычайной ситуации в анкетах спортзала.
К слову, я понятия не имею, позвонили ли они организаторам соревнований или просто продолжили их без нас. Все, что мне известно, — это то, что вместе с нашей командой в кресле приемной, свернувшись клубком, сидит Кенз с пустым, стеклянным взглядом. Эдди не пришла, но, если честно, это не удивительно, учитывая то, что Мак успел нарыть по дороге сюда, как только у нас оказалось удостоверение этого ублюдка. Оказалось, что мужчина, преследовавший Эль со школы, — никто иной, как старший брат Эдди, Сайлас.
У меня миллион вопросов, и ни одного ответа. Мы их получим, я в этом не сомневаюсь, но пока что этот ублюдок никуда не денется, а нам нужно убедиться, что с Эль все в порядке. Отстранившись от Клары, я уступаю ей свое место и обнимаю старшего брата, когда он наконец отпускает Салли.
— Тео сейчас выкинут отсюда, — тихо говорю я ему.
— Да ну, — отзывается он. — Он еще спокойный по сравнению со мной, когда дело касается моих детей. Ему дадут ответы и, скорее всего, потом проводят к ней.
Мы перебрасываемся парой фраз, прежде чем выходит врач, и все мгновенно поднимаются, собираясь вокруг него.
— Семья Элены Рори? — спрашивает он, оглядываясь.
— Да, я ее отец, а это ее муж, — говорит отец, ошеломляя нас всех, когда кладет руку на плечо Салли и подтягивает его к себе, чтобы они стояли рядом.
— Элена поступила к нам с уровнем глюкозы сорок. По словам медиков, это уже после того, как ей в полевых условиях ввели глюкагон. Она находится в диабетической коме, и нам с трудом удается стабилизировать уровень сахара в ее крови. Что касается локтя и предплечья, то обе травмы потребуют хирургического вмешательства, как только ее показатели станут достаточно стабильными. Вы двое можете пройти к ней, а как только она придет в себя и сможет удерживать уровень глюкозы, мы сразу отправим ее на операцию.
Мне трудно осмыслить все, что он сказал, и я знаю, что Салли чувствует то же самое. Когда Салл машинально кивает и следует за Тео, я понимаю, что прав. Я смотрю, как он исчезает за дверью для персонала, и во второй раз за день молюсь — кому угодно, кто услышит, — чтобы он не прошел тем же путем боли, по которому иду я.
Глава 33
Что это за чертов писк, который не прекращается? Где, нахрен, я нахожусь? Я пытаюсь пошевелить рукой, чтобы закрыть уши, но резкая боль простреливает по всей руке, и из горла вырывается невольный стон. Я слышу голоса, но они будто доносятся из-под воды. Пробиваясь сквозь туман сознания, я начинаю различать слова. Это мой Папа и Салли. Все тело ноет, и мне хочется просто снова заснуть.
— Давай, детка, покажи мне свои красивые зеленые глазки. Я скучал по ним.
Я чувствую, как его большой палец ритмично скользит по тыльной стороне моей ладони.
Я изо всех сил стараюсь открыть глаза, потому что, если уж говорить о красивых глазках, то я скучала и по его глазам тоже. Я моргаю, готовясь к ослепительному свету, но, к своему удивлению, вижу, что в палате темно. Тишину нарушают только шепот Салли и мерные шаги отца, рассекающие комнату туда-сюда. Я моргаю несколько раз, пока глаза не привыкают к свету и не начинают различать очертания. Тогда я вижу Салли, стоящего надо мной, с наклоненным корпусом, чтобы я могла видеть