Он выходит. Рефлекс срабатывает, как взведённый курок. Слёту за затылок и вбиваю рожей в дверь, затем за шкирку до пенька дотаскиваю.
Кровища из разбитого носа хлещет. А кому сейчас легко, рассуждаю касательно гундосого сквернословия.
— Я тебя предупреждал к Василисе не приближаться? Со слухом у тебя всё хорошо, значит, проблема с пониманием. Решать будем методом иссечения и стерилизации, — накалённым тембром выдаю. Сипло, злостно и как полагается, когда тебя прожаривает бесовская орда.
Замахиваюсь топором для примерки. Орловский, помолимся за его упокоение, на жопе сдаёт назад по сырой земле.
— Это чо, блять… чо, — квакает, выучив глаза. По испачканным трико непонятно. То ли он в них наделал, то ли в грязи изгваздал.
— Штаны снимай. Яйца и стручок на пень клади. Сначала от них избавлю, чтоб не болтались, потом башку сниму. Она ж тебе так, даже не для хранения мозгов, — одним ударом разношу мелкую чурку пополам.
Дважды я не повторяю. Адреналин в крови и злоба — это вам не шутки. Тупо угрозами и внушением он не отделается.
= 63 =
По канонам, верша правосудие, не продавливаю на слабо. Саечка за испуг прилетает откуда не ждали.
Орловский пучит глаза, сфокусировавшись на, занесённом с угрожающей меткостью, острие топора. Инструмент в моей ладони — всего-то дань импровизации и обострённым чувствам. Справедливость, критическое мышление. Ненависть глухая и беспощадная.
Он Василису тронуть посмел. Представляю, в каком ужасе она билась под ним. Как уязвимо трепетала, а мразь глумилась. Это аут.
Стискиваю рукоять.
— Штаны снимай резче, — кратко хриплю, чуть передёрнувшись на искре, обжигающей хребет.
Взглядом указываю на недостойный своего носителя орган. Быть ему бесполым существом — это как минимум. Как максимум классика и всадник останется без головы.
Трико на нём светло-серые и расплывающееся мокрое пятно, становится моментально заметно.
Ну, пиздец. Папина гордость обоссалась.
Н-да, не смешно даже.
— Мочевой слабый, а я до этого… долго терпел, — пребывая в ахутиельном конфузе, начинает оправдываться.
Что ему сказать. В моём прайсе трешового контента с расчленёнкой продление не предусмотрено. Оттерпел уже терпило своё. Отмучился сам и завязал напрягать окружающих.
Некстати из бани вываливается длинный, как пузатая шпала, мужик. Благородная седина всклокочена. Красная распаренная харя, а на груди будто ордена налеплены берёзовые или дубовые листья от веника.
В купальных трусах, и это немаловажно, потому что следом появляется Лебедев в таком же прикиде.
— Что, епана, происходит? Лёшка?! — слеповато прищуривается, сквозь завесу пара, присматриваясь сперва ко мне, после, на пальцем деланного, сыночка переводит взгляд, — Лёшка, что ты, сукин сын, валяешься? Это кто? — соскальзывает со ступеньки, зацепившись резиновым шлёпанцем, но Лебедев его удерживает от эпичного падения мордой лица в грязевую квачу.
А зря. От осинки не родятся апельсинки. Не было бы попустительства в воспитании, не было бы вседозволенности.
Ахуел Лёшка с чьей-то щедрой подачи. Избаловали ляльку, пускай любуется, как ему вместо недополученных поджопников муди отсекут.
Неа, меня публика не смущает. Больше раззадоривает. Я — то привыкший под овации шоу устраивать.
— Отец, бать… она… паучиха сама на меня лезла. Сама добивалась, потом переобулась резко и теперь ему трещит, что я её домогался, — зассанец подпрыгивает, обретя устойчивость в конечностях, начиная извергать помои.
— Пасть завали, утырок, — наперерез встаю и за глотку хватаю так, чтоб Орловский немодно посинел.
Папаша его что-то вякает за спиной, но слышу только истошное сипение и осечку Лебедева.
— Заткнись, Сева. Хуже сделаешь, — стремительно оценивает обстановку и вкупается, что планы у меня прозрачные. Удушить и разорвать клопа, чтобы никогда вонью своей не смел испражняться, — Изнасиловал кого-то? — обращаясь ко мне, Глеб подходит, не совершая попыток вмешаться.
Подкуривает сигарету. Голову клонит влево, мрачно наблюдая, как Лекс от зажима уже и дрыгаться прекращает.
— Пытался, — скупо ему отбиваю, концентрируя агрессию в кисть.
Глаза у Орловского закатываются. Удовлетворение всё не радует присутствием. Немного разжимаю пальцы, чтобы чмо всосало воздух, и перекрываю кислород снова.
— Сева его породил, ему и шкуру снимать с выродка, тебе так не кажется? У тебя, Макар, другая миссия, гораздо важнее, чем шконки полировать. Смотри, сейчас девчонка уверена, что все мы мудаки, но это ж не так.
— Кто сказал, что я не мудак, — обличаю себя без покаяния и ни хера не легче, — Будь у папаши яйца, отпрыск не сподобится на насилие, — просвещаю вкратце.
Внушение у Лебедева доходчивое. У меня красная пелена стоит в глазах, вкупе с отсутствием веры …Симбиоз не в пользу адекватности. Кровь манёвренно подлетает в голову, её же и сносит основательно. Только самый край разумности маячит, поэтому повторяю разжим и сжим глотки.
И снова Глеб никак не препятствует.
— Я немного в людях разбираюсь. На мудака не тянешь, по той причине, что сатисфакцию требуешь. Самолично прослежу, чтобы Сева косяк свой с воспитанием исправил. Надо будет, досыплю пропиздона, но без мертвечины. А ты не дури, как по мне, так положить двоих против одного мерзавца, несправедливо будет. Выйдешь лет через двадцать сломленным человеком, а девчонке твоей кто-то вот, на Лёшку похожий, всю жизнь исковеркал, — договорив, тушит сигарету, а, кажется, будто весь мой гнев из шланга заливает.
Тошно в какой-то степени на своё будущее в ракурсе тюремной клетки смотреть. Безусловно, на высокопарные речи кого-то другого я бы заколотил болт, но к Лебедеву прислушиваюсь. Ибо не давит авторитетом, а на равных общается, и резонности его слов не отнять.
Разжимаю пальцы.
Полуживое тело обмякает. Не смотря, бросаю рядом топор.
— Сева, ты всё слышал? — голоса Лебедев не повышает.
— Да, Глеб. В Сибирь его вышлю паскудника, лес валить. Без денег и в кирзовых сапогах на босу ногу, — отзывается последний.
Наваливается ублюдочная отрешённость.
— Макар, подожди меня в машине. Я сегодня без колёс. Оденусь и подойду, — Лебедев окликает, когда уже миную четверть двора.
Преодолевая хреновые конвульсии, выжимаю согласный кивок. Прокручиваю всё, что сделал, пока он собирается.
В салон садимся уже вместе.
— Как у вас с тренером? — задаёт странный для меня вопрос.
— Отлично всё. Душа в душу ебемся, — сердито выколачиваю. Не отпустило ещё. Дым коромыслом в груди смердит и в целом, готов атаковать, а не вести беседы.
— Характер у Баркова скверный и отношение предвзятое. К тебе в особенности, поэтому задумываюсь всё чаще, вынести на повестку, чтоб его снять с тренерской должности.
Перевожу взгляд с дороги на него.
— Подсиживать тренера я не подписывался. В развитие Импульса он вложился больше моего. Дело не в клубе и не в нём, а в