“Ну, так возьми. Вот она, на блюде. Сама напрашивается, сама лезет! Ей даже крыть будет нечем!
…. всё, что в тебе есть — сплошное уродство…”
Я вдрагиваю, как от пощёчины, мгновенно протрезвев. И медленно, с титаническим усилием отстраняюсь.
Нет. Я не такой. Или, по крайней мере, я не хочу быть таким. Не с ней. Блять, да вообще ни с кем. Но с ней — в первую очередь.
Её губы по инерции хватают воздух, не найдя в моих. Глаза, затянутые дымкой, смотрят на меня удивлённо, с безмолвной мольбой. А я поглаживаю лихорадочно горячую щёку, сглатывая её слюну.
Вздох. Тяжёлый, рваный, до поле разбирающий грудь. Это было сложнее, чем кинуться под автоматы. Сложнее, чем отгонять постоянные мысли о ней. Это была борьба с самим собой. И я, кажется, победил…
— Едем домой, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, едва узнаваемо.
Зоя хлопает ресницами, смотрит на меня сонным, непонимающим взглядом.
— Домой? — шепчет она, и это звучит как вопрос маленького ребёнка.
Это окончательно убеждает меня в правильности моего решения.
Я отцепляю её руки от своей шеи, аккуратно, чтобы не причинить ей неудобства.
— Да, домой, Зоя Васильевна.
Мы едем. Она сидит рядом, пахнет на всю машину, что-то сонно мурлычет, а меня накрывает от этого так, что зубы скрипят.
Какого хера? Что она со мной сделала? Мне же нужна была победа, нужен был её слом, контроль над ней. И сейчас, когда я имею его, полный блять контроль, в своих руках, я просто хочу, чтобы она проспалась и чтобы мне хватило выдержки.
Чтобы этот поцелуй повторился, но уже осознанно, по её собственному желанию. Я хочу, чтобы она смотрела на меня затуманенным взглядом, но потому что хочет меня, а не потому, что в ней плещется какая то херобора.
Что за пищдец… Я не чувствую. Я не влюбляюсь. Я зарабатываю, развлекаюсь, и трахаюсь, без вот этих всех рефлексий. Но стоит представить, какими глазами она посмотрит на меня утром, если я подчинюсь инстинкту, так тошнота как горло подкатывает.
“Ты ничем от своих шестерок не отличаешься”.
Отличаюсь. Я не похож на этих двух питекантропов. Я не стану. Трахать женщину в бессознанке — ходил тех лошков, которые не способны её соблазнить на трезвую голову. Это ниже моего достоинства, помимо всего прочего.
Твою мать. У Самохвалова теперь есть принципы… ошизеть… Дорога кажется бесконечной. Каждую минута, проведённая с ней в крошечном замкнутом пространстве, её запахом, её тепло, её уязвимостью — это ебаная пытка. Как голодного пса сочным стейком дразнить.
Наконец, мы подъезжаем к моему дому. Точнее, к жилищному комплексу, в котором находится моя квартира. От родителей я решил жить отдельно ещё лет в девятнадцать.
Медленно, шаг за шагом, я веду её в дом. Вестибюль, лифт, коридор. Всё это кажется километрами. Веду Зою в свою спальню, постоянно напоминаю себе, что нужно держать себя в узде. Осторожно усаживаю на огромную кровать. Зоя покачиваясь, пытается нащупать молнию платья.
Меня тут же жаром обдает.
— Так, стоп! — я хватаю её за руки. — Не надо. Так помнишь. помнишь.
Но она упрямо выкручивает руки и продолжает искать способ расстегнуть платье.
— Эй, — я сажусь на корточки, пытаясь её удержать. — Ты слышишь меня, нет?
Неправильный вопрос. Слышит, конечно, только не понимает нихрена, судя по всему. А стоит мне оказаться с ней на одном уровне, как Зоя тут же снова тянется к моим губам, соскальзывая с кровати.
— Зоя Васильевна, блять! — рычу я, подхватая её и сажая обратно, пытаясь уклоняться от ее поцелуя изо всех сил.
Её тело такое лёгкое, такое податливое. Каждое прикосновение — это пытка. А она ещё и цепляется за меня, тянет к себе, утыкается лицом в шею, от чего у меня мурашки волна за за волной по всему телу.
Я проваливаюсь рукой в мягкий матрас, который вовсе не подходит для опоры, теряю равновесие и оказываюсь над ней, глядя прямо в распахнутые глаза, обещающие мне рай и ад одновременно.
Глава 17
Зоя
Тяжесть. Свинцовая, тупая тяжесть в голове. Будто ею в футбол играли. Я открываю глаза, но свет тут же режет их, заставляя зажмуриться. Солнечные лучи пробиваются сквозь щели в жалюзи, рисуя на потолке золотые полосы.
Где я? Это точно не моя съёмная квартира. Слишком… дорого. Высокие потолки, дизайнерская люстра, стены отделаны чем-то похожим на белый шелк. Огромное панорамное окно. Я лежу на кровати, которая кажется размером с то футбольное поле, на котором играли моей головой.
Запах. Чужой. Мужской. Дорогой парфюм, ноты сандала и что-то ещё, терпкое, будоражащее. И знакомое…
Пытаюсь сесть, опираясь на руку. Левая слушается, а правая …. правая будто прилипла к изголовью. Я дёргаю ею раз, другой. Холодный металл неприятно лясгает. Наручники. Настоящие наручники, блестящие, серебристые, намертво приковавшие моё запястье к балке изголовья. Внутри всё обрывается. Холодная волна ужаса прокатывается по венам, замораживая кровь.
Паника. Она поднимается из самого нутра, липкая и тошнотворная. Дыхание сбивается, сердце колотится где-то в горле.
Что произошло? Я судорожно пытаюсь восстановить цепочку событий. Клуб. Коктейль. Самохвалов. Его наглая улыбка. Он уходит… а потом? Пустота. Чёрная, звенящая пустота, в которой тонут обрывки фраз, вспышки света, ощущение чужих рук. Чьи руки? Что они делали?
Я дёргаю за наручник из всех сил, до боли, до красных полос на коже, но он не поддаётся. Беспомощность. Абсолютная, унизительная беспомощность. Я в ловушке. В клетке этого наглого мальчишки, которому я на не хватает отцовского воспитания!
— Не сломай, — раздается ленивый, насмешливый голос. — Вещь дорогая.
— Тогда сломаю что-нибудь подешевле, например, твой… нос..
Я замолкаю на полуслове, повернув голову на звук. В дверном проёме стоит он. Тимур. В одних лишь пижамных штанах из серого шёлка, которые свободно висят на бёдрах. Его торс обнажён, и у меня перехватывает дыхание. Это не просто тело. Это произведение искусства. Идеальные кубики пресса, рельефные мышцы груди, широкие плечи, покрытые лёгким загаром. Каждая линия, каждый изгиб кричит о его мощи.
В солнечном свете его кожа кажется бронзовой, а капли воды на ней — бриллиантами. Он только что из душа. Мой взгляд невольно скользит ниже, к V-образной линии мышц, исчезающей под тканью штанов, и щёки вспыхивают огнём. На секунду я забываю о наручниках, о страхах, о гневе. Я просто смотрю, как завороженная.
Он замечает мой взгляд, и на