Вот и сокращая сокращая дорогу, через университетскую стоянку.
— Хотите покататься на красивой машинке? — он кокетливо приспускает тёмные очки на середину носа.
Его глаза такие же серые, как нынешнее небо. И отнюдь не пустые, надо отдать должное.
— Нет, меня ждёт красивый поезд, — я двигаюсь своей дорогой, сунув руки в карманы длинного плаща.
— В метро? — брезгливо морщится мажор. — Неужто не скопили даже на такси? Я слышал, преподы хорошо получают.
— А ты мне хочешь финансово помочь, что ли, Самохвалов? — спрашиваю с улыбкой.
Он усмехается, Феррари продолжает ползтив моём темпе, обдавая мои ноги горячим воздухом из-под днища.
— А вы дерзкая, знаете? Защитная реакция?
— Профдеформация.
— Не думаю, — хмурится он. — Просто скрываете свой страх под панцирем цинизма. Чтобы студенты не замечали, как у вас пальчики дрожат в конфликтной ситуации.
Ого, какой глазастый. Не даром Ангелина решила меня предупредить. Внимательный мальчик.
— Отсюда эти саркастические шутки, пустые угрозы, — продолжает Самохвалов. — Взять хоть ваши слова о том, что не допустите нас к экзамену.
— Хочешь проверить? Взять на слабо? — улыбаюсь я, хотя внутри мне отнюдь не до улыбки.
Мне не нравится, куда ведёт этот разговор.
— Этого и не нужно. Допустите, как миленькая, — вздыхает он. — И не таких дерзких ломали. Вы просто новенькая, ещё не в курсе. Можете в деканате поспрашивать.
Я сжимаю руку в кармане в кулак.
— Конечно, допущу, Самохвалов. Ты же умный мальчик. Сдашь мне отработку за сегодняшний прогул, будешь исправно посещать занятия, прилежно учится — и допуск к к тебя в кармане.
Посылаю ему дежурную улыбку и ускоряю шаг. А внутри кипит и клокочет раздражение. Сыта по горло мажорами на сегодня.
Чудовищный рев мотора заставляет меня вздрогнуть.
Феррари проносится мимо красной молнией и поворачивает, отрезая мне путь, да на таком близком расстоянии, что ветром сносит.
Самохвалов вылетает из машины, выпрямившись во весь весь свой не малый рост, и идёт на меня тяжёлой поступью неизбежного рока.
Я отступаю, наталкиваюсь на припаркованный автомобиль, и оказываюсь зажатой между ней и его мощным телом.
— А ну-ка, повтори! — гудит над головой его низкий голос.
Глава 3
Зоя
Его монолитная грудь застыла в миллиметре от моей. А это так близко, что я могла бы прижаться к ней окаменевшими от стресса сосками, не будь на мне плаща. Не сомневаюсь, Самохвалов принял бы это это за комплимент.
— А ну-ка, повтори! — угрожающий рык наслаивается на низкие тональности его голоса.
Вот сейчас мне бы самое время “забыть, забыться, захрипеть”, но надо держаться. Надо Зоя, надо!
— Что именно повторить? — я поднимаю на него глаза, скользя взглядом по заострившимся от гнева чёрточкам мужественного лица.
— Слушай сюда, — он раздражённо проводит зубами по нижней губе, метнув по сторонам пару цепких взглядов, проверяя наличие на стоянке нежеланных свидетелей. — Ты новенькая, и ещё не сообразила, что тебе можно, а что нельзя. Так что, на первый раз я тебя прощу…..
— Ох… значит, повторить прийдётся всё? — я печально поддимаю губы. На щеках Самохвалова оживают желваки, взгляд превращается в кинжал, царапающий острым лезвием кожу кожу моего лица.
Внезапно его сжатые в злую линию губы трогает улыбка. Такая же острая и ледяная, как и взгляд.
Широкая ладонь медленно ложится на мою шею, заставляя приподнять подбородок, запрокинуть голову, буквально выставив губы ему навстречу. Пальцы слегка сжимаются. Мягко, лишь для того, чтобы дать мне почувствовать его силу, понять, что он с лёгкостью может перекрыть мне кислород в одну секунду.
— А знаешь, твоя близость борзость почему-то вызывает у меня дикий стояк, — хриплым полушепотом признается он, прилипая взглядом к моим губам, и взимается взимается в меня бёдрами.
Жар расстилается по телу колючим ковром. Я могу ощутить его даже сквозь слои одежды, даже сквозь плащ…
Природа мальчика не обидела…
— Может, договоримся по-другому? — Самохвалов касается большим пальцем уголка моего рта, опаляч губы горячим дыханием. — Готов вылечить твою стервозность. Пилюля — двадцать три сантиметра, принимать будешь вагинально в любой позе. Не поможет — перорально введём. Сразу успокоишься и начнёшь слушаться.
Я медленно достаю руку из кармана и подношу к его боку.
— Лучшая из терапий — электросудорожная, солнышко, — цежу в опасной близости от его рта.
Самохвалов приподнимает бровь и опускает глаза, реагируя на тычёк под ребра. Пару секунд смотрит на электрошокер, крепко прижатый к его телу, и возвращает возвращает мне насмешливый взгляд.
А потом делает всего одно движение, резкое и молниеносное, и вот уже моя ладонь сжимает воздух вместо оружия. Оно перекочевало в его руку со скоростью пули.
— Урок первый: вот этого делать нельзя. Солнышко, — четко и с улыбкой произносит он с ласковой угрозой в голосе.
И проводит шокером по моей щеке. Медленно, нежно, дожидаясь реакции. И мне стоит неимоверных усилий, чтобы не зажмуриться. Я жду разряда. Обезоруженная, загнанная в угол. Но продолжаю смотреть в его наглые глаза, как примагниченная.
Я не покажу свою слабость. Нет. Не дождётся.
— Что дрожишь? Дядя Тимур ведь обещал, что простит на первый раз, — шепчет он, любуясь шоком в моих глазах, и прячет шокер в карман. — А это тебе не игрушка.
Он щелкает меня по носу, заставив крупно вздрогнуть. Громко смеётся, довольный эффектом, и уезжает, грозно рыча мотором.
А я стою привалившись к автомобилю, и жду, когда схлынет дрожь в ногах. Когда сердце перестанет отбивать дробь на грудной клетке, а мозг снова начнёт соображать.
*****
— Как ты, дочь моя?
— Лучше всех, папенька. Вы-то как?
Экран ноутбука поделён пополам. В одной половине — окошко zoom, в котором мы с папой общаемся по видеосвязи, в другой — открыта страница Самохвалова Тимура Анатольевича в соцсети, которую я просматриваю.
— Жив, цел, орёл, — браво рапортует отец, раскуривая трубку, смешно шевеля усами.
— Как деревня русская, как родной колхоз? — улыбаюсь я.
— Ну, ты давай-ка, не заговаривал заговаривал зубы. Как первый день в столичной альма-матер?
— По плану, — киваю я. — Стол у меня, конечно, сиротский, в уголку, рядом с фикусом. Но это мелочи. Коллектив дружный, возрастной, мужиков всего четверо из всего состава.
— А воспитанники?
— Дети как дети. Они везде везде одинаковые. Если характер мерзкий, то что колхозный гопарь, что столичный мажор — одинаково.
Я вздыхаю, увеличив фотографию Самохвалова, и смотрю задумчиво в дымчатые глаза с лукавым прищуром. Нет, пожалуй.
Колхозный гопарь, гопарь потому, что жизнь у него собачья, примера в ней нет и перспективы нулевые. И из него можно