«Это не еда... Это возвращение в детство», — пронеслось в голове.
— Баб, да это же... — Алиса зажмурилась. —...не борщ, а песня!
— Так и есть! — бабушка гордо подбоченилась. — Рецепт старинный. Секретный. Всю деревню им в плен взяла!
Алиса сидела на крыльце, обхватив ладонями жестяную кружку с потускневшей надписью «Лучшей внучке». Тёплый чай обжигал губы, но она не торопилась — здесь, в деревне, время текло по-другому, медленно и сладко, как густой мёд. Ветер шевелил листья яблонь, бросая на землю танцующие солнечные зайчики. Именно между этими двумя деревьями она уже мысленно натянула гамак — старый, с прорехами, который бабушка хранила в чулане.
В голове крутились планы, простые и такие желанные: вот она лежит в этом гамаке, листая книгу, которую пять лет не могла дочитать в городе — страница за страницей, без звонков от начальника, без бесконечных уведомлений в телефоне. Никаких отчётов, никаких совещаний, никакого офисного кофе, который больше напоминал горелую тряпку. Только тишина, нарушаемая пением птиц да шорохом листвы.
«Рай...» — подумала Алиса, закрывая глаза.
Но рай оказался недолгим.
В дверь постучали так, будто снаружи стоял не человек, а разъярённый медведь, требующий свою добычу. Алиса вздрогнула, едва не расплескав чай. Прежде чем она успела встать, дверь дрогнула под очередным ударом.
На пороге стоял мужчина.
Он был высоким — очень высоким, так что Алисе пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть его лицо. Его футболка, некогда белая, теперь была испещрена пятнами муки и чем-то, напоминавшим подгоревшее масло. Джинсы с потёртыми коленями выглядели так, будто их владелец регулярно ползал по полу — возможно, в поисках упавших крошек идеального блюда.
Но больше всего Алису поразил его взгляд. В нём читалась ярость, обида и что-то ещё — будто у него только что отобрали не просто еду, а единственное сокровище, ради которого он был готов на всё.
— Вы съели мой борщ, — прохрипел он, и его голос звучал так, словно он с трудом сдерживался, чтобы не зарычать.
Алиса замерла.
— Какой ещё борщ? — выдавила она, чувствуя, как под ложечкой защемило.
Он шагнул вперёд, и Алиса инстинктивно отступила, прижав кружку к груди.
— Тот, что стоял на подоконнике! — он ткнул пальцем в сторону кухни, где бабушка, как на грех, только что прикрыла кастрюлю крышкой с подозрительно невинным видом. — С мясом! Со свёклой! С хреном!
В воздухе повисло молчание. Даже петух Гоша, обычно не умолкавший ни на минуту, вдруг прекратил свои утренние трели.
Бабушка вдруг оживилась, хлопнув себя ладонью по лбу с такой выразительностью, будто играла в деревенском театре. Её глаза блеснули хитринкой, когда она распахнула дверь шире.
— А, Лёха! — воскликнула она так радушно, словно ждала этого визита всю жизнь. — Заходи, милок, сейчас налью! Стоять будешь, как столб не к месту?
Лёха, ещё секунду назад напоминавший разъярённого медведя, слегка растерялся от такого приёма. Его брови поползли вверх, а сжатые кулаки нерешительно разжались. Бабушка тем временем уже хватала его за рукав и тянула на кухню, будто боялась, что передумает.
За столом, пока Лёха покорно уплетал борщ, бабушка с деловитым видом принялась раскрывать карты.
— Это ж Алексей, — пояснила она Алисе, — столичный повар, между прочим! — В её голосе звучала неподдельная гордость, будто она представляла не случайного гостя, а почётного члена семьи.
Оказалось, что этот хмурый великан с мукой на футболке — не кто иной, как бывший шеф-повар ресторана "Gavroche". Того самого, что когда-то красовался в списках модных мест столицы. Пока бабушка смаковала подробности, Лёха мрачно ковырял ложкой в тарелке.
— Да уж, — вздохнула бабушка, — написали про его борщ, что это позор для свёклы. В газете! Представляешь? — Она покачала головой, будто речь шла о личном оскорблении. — После этого он и сюда подался. Ищет, понимаешь ли, тот самый вкус...
Лёха фыркнул, но не стал возражать. Видно было, что эта история для него — как незаживающая рана. Он поднял глаза и впервые внимательно рассмотрел Алису, будто оценивая, стоит ли перед ней раскрываться. В его взгляде читалось что-то неуловимое — смесь гордости и уязвимости, которую обычно скрывают за напускной грубостью.
А бабушка тем временем уже подливала ему добавки, причмокивая от удовольствия.
— Ну что, нашёл свой вкус? — поддразнила она, и в её глазах заплясали весёлые искорки.
— Я два дня этот борщ ждал! — буркнул он, но уже без злости, потому что бабушка сунула ему тарелку размером с колесо.
Пока Лёха уплетал борщ с концентрацией сапёра, разминирующего бомбу, бабушка отвела Алису в сторону:
— Он мне вчера поклялся, что продаст душу за мой рецепт.
— И?..
— Ну, я и сказала: «Женись на моей внучке — научу!»
Алиса поперхнулась чаем.
— ЧТО?!
— А что? — бабушка беззастенчиво улыбнулась. — Парень работящий. Борщ уважает. И... — она оценивающе посмотрела на Лёху, —...видок ничего.
— Бабушка, я не собираюсь замуж! Тем более за какого-то...
— За какого-то что? — Лёха поднял голову от тарелки.
Тишина. Даже петух Гоша снова замер.
—...борщевого маньяка, — закончила Алиса.
Уголок рта Лёхи дрогнул.
— А ты не такая слабачка, как выглядишь. Мне это нравится.
Бабушка потирала руки. План работал.
Глава 3
Деревня Заречное жила по своим законам, и главный из них звучал так: «Если петух не разбудил — разбудит бабушка».
Алиса уже неделю пыталась привыкнуть к новому укладу жизни, но деревенская реальность упорно не хотела подстраиваться под её городские привычки.
5:30 утра.
Под окном раздавалось громкое, нарочито театральное «Му-у-у» — это корова Зорька, похоже, считала себя главным будильником в округе. А если Алиса осмеливалась перевернуться на другой бок и продолжать спать, Зорька кашляла — да-да, именно кашляла, будто говорила:
«Я не шучу, вставай, лентяйка!»
А потом начинался концерт петуха Гоши, который орал так, будто его ощипывали заживо.
— Ну почему они не спят?! — Алиса зарывалась лицом в подушку, но тут же слышала бабушкины шаги по лестнице.
— Внученька, а не передумала ли ты насчёт Лёхи? — бабушка стояла на пороге с таким невинным видом, будто просто спрашивала о погоде. — А то он, между прочим, баню себе новую построил! С печкой!
Алиса зажмуривалась.
— Бабушка, я ещё даже глаза не открыла…
— Ну так открой! — бабушка дергала занавески, впуская в комнату ослепительное утро. — А то Лёха уже дрова колет!
И правда — под окном раздавался ритмичный стук топора. Алиса осторожно выглянула и тут же отпрянула: Лёха колол поленья с таким фанатичным усердием, будто это были её личные грехи, а его голый торс блестел на солнце так вызывающе, что даже воробьи на заборе притихли,