Только она. Только я.
Я резко встал. Кресло скрипнуло, протестуя против внезапного движения. Мне нужно было уйти от этого запаха. От этого ощущения, что моя кожа все еще помнит тепло ее рук.
Я подошел к столу. Старому, дубовому, покрытому сетью мелких царапин, которые я нанес в приступы ярости или скуки. Выдвинул средний ящик. Внутри, среди перьев и высохших чернильниц, лежали тетради. Обычные, с потрепанными краями.
Я достал одну. Тяжелую, в кожаном переплете, который давно потерял свой блеск.
Голос Берента всплыл в памяти, тихий, уставший, но неизменно терпеливый.
— Люди мечтают, Элифер. Это... это прекрасное чувство. Они представляют лучшее будущее. Или то, что могло бы произойти, если бы...
Я открыл тетрадь на середине. Страницы пожелтели. Почерк был детским, угловатым, буквы плясали, словно пытаясь убежать со строки. Я нашел ту самую запись. Ту, что сделал после очередного «урока человечности».
«Если бы».
Слово было написано сильно, с нажимом, так что бумага чуть не порвалась. Перо процарапало волокна.
Это был самый глупый урок. Берент настаивал на нем годами. Он верил, что если заставить меня воображать, то во мне проснется эмпатия. Что если я смогу представить чужую боль или чужую радость, то стану меньше монстром и больше... кем? Человеком?
— Просто закройте глаза и представьте себе что-то, чего у вас нет, но чего вам очень хочется, — говорил он, сидя напротив, сложив руки на коленях. Его пальцы были тонкими, узловатыми, пахли старыми книгами.
— Человека? — спросил я тогда, искренне не понимая сути задания. У меня тогда рот наполнился слюнями. После прожаренного куска мяса с какими-то овощами, я мысленно представлял, как раздираю напополам тушу. И ем ее. Сырой. Но еще теплой.
Берент поперхнулся воздухом, закашлялся, затем улыбнулся той своей странной, грустной улыбкой.
— Ну, можно и человека... Только... эм... не в том понимании, в котором вы их... обычно представляете, когда остаетесь один на один с вашим завтраком.
Я нахмурился. Мне не нравилось, когда он намекал на мои «темные» часы. На те моменты, когда древняя кровь пела в венах, требуя выхода.
— Тогда я не могу, — ответил я холодно. — У меня есть все, что мне нужно. Еда. Тепло. Тишина.
— Значит, вам просто однажды нужно что-то получить, а потом... потерять, — тихо произнес Берент. Его глаза стали серьезными, почти печальными. — Что-то очень важное. И тогда вы будете мечтать о том, что было бы, если бы это не случилось. Мечта рождается из боли утраты, мальчик мой. Из желания вернуть невозвратное.
Старый ворон. Он накаркал свою смерть.
Это была первая и последняя мечта, которую я позволил себе сформулировать. Не словами. Ощущением. Желание, чтобы тот день не наступил. Чтобы двери не распахнулись. Чтобы серые мантии не вошли в зал. Чтобы Берент не упал, пронзенный сталью, которую я вытащил из его груди и сломал, в наказание за то, что она осмелилась лишить меня моего человека.
Чтобы все осталось по-прежнему. В этой холодной, безопасной пустоте, где я знал правила игры.
Но я понимал, что мечты — это глупость. Пустая трата… я вспомнил магические трактаты… нейронных связей. Мечтать можно обо всем: о полете, о власти, о крови врага. Но разве оно сбудется? Мир жесток. Мир берет. Мир не отдает. Какое дело мне до пустых фантазий? Сидеть и переливать в голове из пустого в порожнее, пока реальность точит твои кости? Бессмыслица.
— Попробуйте помечтать о том дне, когда вас приведут к вашему отцу, — предложил Берент в другой раз. Он всегда искал компромиссы.
— Меня не приведут к нему, — усмехнулся я. — Потому что я — чудовище. Потому что даже среди драконов я — изгой. Мой отец боится меня больше, чем своих врагов. Я слышал этот разговор. Когда мать говорила с посланниками и умоляла забрать ее отсюда.
— Вы просто древняя кровь, — возразил он, и в его голосе звучала такая непоколебимая вера, что мне стало тошно. — Вы... больше дракон, чем человек. Но я верю, что человек в вас тоже есть. И я пытаюсь его разбудить. Это дело моей жизни! Меня официально не существует, Элифер. Я был казнен за преступление, которого не совершал. Так объявили миру. Но вместо плахи меня приставили к вам. С самого вашего первого крика. Не подведите меня... Не дайте мне умереть зря.
Я помнил его последние слова. Четко. До каждой интонации.
Глава 64. Дракон
Когда я склонился над ним, когда его жизнь утекала сквозь пальцы, окрашивая камень в алый, я не чувствовал горя. Я чувствовал ярость. Холодную, белую ярость на тех, кто посмел забрать единственное существо, которое не боялось меня.
И тогда, в эту секунду, когда мир сузился до точки его угасающего взгляда, я почувствовал, как дрогнула моя рука. Не от слабости. От потрясения.
Губы Берента шевельнулись. Последний выдох.
— Я вижу, — прошептал он, и слеза скатилась по морщинистой щеке, оставляя чистую дорожку в пыли. — Я чувствую, как дрожит ваша рука. Мне удалось... разбудить то, о чем вы даже не догадываетесь. Правда... цена получилась огромная... Но я рад... Я очень рад, мальчик мой. Ты можешь чувствовать... Запомни это ощущение. Оно делает тебя живым. Считай, что я умер счастливым...
Он умер, веря, что пробудил во мне душу.
А я стоял над его телом и думал лишь об одном: как жестоко он ошибся. Чувство, которое он разбудил, не было добротой. Оно было жаждой. Жаждой обладания. Жаждой связи, которая сильнее смерти.
И сейчас, спустя годы, в этой проклятой цитадели, я понял, что она тоже заставляет меня чувствовать.
Катиша.
Я не знал, как назвать то, что бурлило внутри. Гнев? Нет. Гнев был чистым и простым. Желание убить? Тоже нет. Убить ее было бы слишком легко. Слишком окончательно.
Это было что-то другое. Тягучее. Опасное.
«Привязанность», — прошептал я, пробуя слово на вкус. Оно казалось слишком мягким, слишком человеческим.
«Любовь...»
Я фыркнул. Любовь — это сказка для слабых. Для тех, кто нуждается в другом, чтобы выжить. Я не нуждаюсь ни в ком.
Но похоже... Если верить тем бессвязным описаниям в книгах, которые я читал, чтобы понять людей, это было близко. Не любовь в смысле жертвенности.