— Я бы убивал его медленно, — шептал он, и в этом шепоте слышалась такая концентрация мрачной, первобытной жестокости, что у меня по спине пробежали мурашки. — Давая осознать каждую секунду боли. Чтобы вся его жизнь и вся его ложь пронеслась у него перед глазами. Я буду убивать его до тех пор, пока не увижу, как он понимает, что забрал у тебя. И пока не заберу это обратно.
Он замолчал, давая словам проникнуть в сознание, в самую глубь той пустоты, что образовалась во мне.
— Я возьму всю боль, которую испытывала ты, сложу ее по крупицам и причиню ему. Всю. Сразу.
Лезвие отстранилось от горла так же внезапно, как и появилось. Элифер опустил руку с ножом. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было триумфа. Было что-то другое. Тяжелое. Понимающее?
— Боль должна иметь адресата, Катиша, — сказал он мягко, почти ласково, убирая кинжал за пояс. — Иначе она съедает тебя изнутри. Теперь адресат мертв. Огонь забрал даже его память.
Его рука мягко скользнула по моей щеке.
— Я не умею утешать, вытирать слезинки, шептать пустые слова, давать ложную надежду. Но я умею убивать. Я умею заставить чувствовать причиненную боль. Сразу и в огромной концентрации.
Он провел рукой по моим волосам. Пальцы запутались в пряди. Он перебирал ее, словно рассматривая.
— Любой, кто заставит тебя почувствовать боль, почувствует ее сам. Тебе достаточно только сказать мне. Я обязательно расскажу ему, за что я это делаю. Чтобы он знал. Чтобы он умирал с этой мыслью.
И впервые за последние часы я почувствовала не пустоту. Я почувствовала облегчение. Тяжелое, греховное, страшное облегчение.
— Если ты думаешь, что я буду так заступаться за каждого, ты ошибаешься. Я хочу делать это только для тебя…
Глава 70
Расплавленный металл от медальона ещё тёк по каминной решётке очага, оставляя на воздухе горький, металлический привкус сгоревшей памяти.
Элифер не отступил.
Он стоял так близко, что жар от его кожи пробивался сквозь ткань мантии, заставляя мурашки бежать по позвоночнику.
В его глазах не было жалости. Не было и игры. Только та самая тяжёлая, почти первобытная сосредоточенность, с которой зверь смотрит на то, что он решил не отпускать.
Я не знала, когда именно исчезла пустота.
Она не ушла.
Просто сместилась, уступив место чему-то густому, тягучему, что поднималось от груди к горлу, сжимая рёбра, заставляя дыхание сбиваться.
Клятва на запястье молчала. Не ныла. Не жгла. Она просто наблюдала, словно понимала: то, что должно было произойти сейчас, не подпадало под её уставы. Это не было насилием. Это было падением. Моим. Осознанным.
Его ладонь легла мне на плечо. Не ласково. Не спрашивая разрешения.
Тяжёлой, шершавой пятернёй, пальцы которой впились в ткань, заставляя меня почувствовать каждый миллиметр его присутствия.
Я не отстранилась. Напротив — подалась вперёд, позволяя ему притянуть меня ближе. Воздух между нами сжался, густой, горячий, пахнущий озоном, старой сталью и чем-то диким, что прорвалось сквозь его выдержку.
Он наклонился.
Его губы нашли мои не нежно. Это был удар. Глубокий, требовательный, лишённый всякой учтивости, но не лишённый смысла.
Я открыла рот, впуская его, и мои пальцы сами вцепились ему в затылок, сжимая волосы, притягивая ещё ближе. Он стонал в ответ — звук низкий, сорванный, полный той самой жажды, которую он годами прятал за железом и молчанием.
В его поцелуе не было аккуратности. Была тяжесть. Был жадный, рычащий голод, который он больше не пытался прятать.
Его руки скользнули вниз.
Не торопясь, но и не медля.
Я чувствовала, как его пальцы дрожали. Не от слабости. От контроля. От той самой внутренней узды, которую он натягивал на себя, чтобы не раздавить то, что держал.
Я подняла руки. Нашла край ткани. Потянула вниз. Щелчок застёжки. Ткань скользнула по коже, обнажая плечи, рёбра, всё, что он мог видеть.
Он замер. Втянул воздух. Его зрачки сначала расширились, поглотили свет свечей. В них не было насмешки. Только древнее, неукротимое желание. Он пока не прикасался ко мне. Он смотрел. С жадностью зверя.
Его рука прошлась в сантиметре от моего тела. Чудовище передо мной задыхалось от желания. И эта мысль возбуждала так сильно, что у меня пересохли губы.— Подразни меня, - шепнул он, а я чувствовала его горячее сбивчивое дыхание на своей щеке.
— Зачем? - прошептала я, с трудом разлепив пересохшие губы.
— Потому что ты прекрасна… - выдохнул он. - Такая светлая, чистая душой, такая прекрасная женщина… Для меня. Для чудовища, которое хочет ее растерзать прямо здесь и прямо сейчас…
Ткань соскользнула с моих плеч, обнажая кожу, и холодный воздух цитадели мгновенно сменился жаром его тела.
Он подался вперёд. Губы коснулись моего виска. Не поцелуй. Прикосновение. Проверка. Я не отстранилась. Напротив — подалась навстречу, едва заметно, на миллиметр. Этого хватило. Его рука скользнула ниже, к затылку, пальцы запутались в волосах. Дыхание стало горячее. Тяжелее.
— Ты чувствуешь это? - спросил он тихо, и в голосе прозвучало не торжество, а растерянность. Будто сам не верил тому, что происходит в его собственных жилах.
Его руки скользнули по спине вниз, к талии. Пальцы впечатались в ткань, сжимая, удерживая. Не чтобы сломать. Чтобы удержать.
Я обвила его шею. Кожа под моими ладонями была горячей, живой, покрытой едва заметными мурашками.
Он стонал — тихо, глубоко, будто звук рождался где-то в груди, а не в горле. Магия отозвалась не разрядом, а тихой волной, которая прошла под кожей, заставляя мышцы дрожать, а дыхание — сбиваться.
Я чувствовала, как его сердце бьётся в такт моему. Как его дыхание становится моим. Как границы между «я» и «он» стираются, превращаясь в одно биение, одно падение, одно согласие.
Его дыхание рвало воздух, моё — подстраивалось под его ритм. Клятва молчала, а магия сплеталась в один узел, тугой и жаркий.
Я почувствовала, как меня уложили на кровать.
Он навис, но локти оставались согнутыми, вес — распределён. Хищник, отказавшийся давить, но не отказавшийся брать. Я провела ладонью по его спине. Почувствовала неровности шрамов, напряжение мышц, как каменные глыбы под кожей.
— Скажи, если нужно остановиться, - прошептал он. Голос был хриплым, лишённым привычной стали. Словно он