Я не сказала. Потянула его за плечи, прижимая ближе. Чувствовала, как его тело напряглось, как внутри него борются века инстинктов и одно, только что рожденное решение.
Когда он вошёл, это не было падением. Это было погружение. В жар. В плотность. В древнюю, неумолимую правду его природы. Я застонала, закинув голову, чувствуя, как кожа натягивается, как дыхание срывается, как внутри что-то обрывается и падает в бездну. Его рот нашёл моё плечо. Зубы скользнули по коже. Я выгнулась, чувствуя, как резонанс между нами нарастает, превращаясь в единый пульс, дикий, неукротимый.
Он двигался медленно. Слишком медленно. Но теперь в этой медленности не было осторожности. Была тяжесть. Напор. Контроль, натянутый до предела, готовый лопнуть.
— Я больше не могу быть человеком, - прошептал он, обжигая дыханием мои губы. - Ты уже это чувствуешь… Не так ли? Я теряю над собой контроль…
Его пальцы сплелись с моими, прижимая к простыням. Не чтобы пригвоздить. Чтобы удержать. Чтобы не дать мне утонуть в том, что он мне дарил.
И в этот момент я поняла разницу между человечностью и чудовищем. В каждом его движении, в каждом выдохе, в каждой резкости. Это было похоже на ярость. На голод, который он едва сдерживал. И даже сейчас не мог насытить.
Я цеплялась за его плечи, за шрамы. Он шептал что-то мне на ухо. Не слова. Звуки. Гортанные, сбитые, лишённые человеческого ритма.
Его тело двигалось в такт моему дыханию, каждый толчок выверенный, но теперь в нём была та самая грубая, первобытная сила, которую он больше не скрывал. И я принимала её. Жадно. Без страха.
В какой-то момент я почувствовала, как мои губы растягиваются в безумной улыбке. Мне нравится. Мне это нравится… Одна мысль, что он чудовище, оказывается, заводит меня сильнее, чем любые комплименты. Это… глупо… Наверное… А может и нет… Мне плевать! Плевать, что это значит…
Я хочу, чтобы он был чудовищем. Всегда… Но только моим…
Когда волна накрыла нас, это не было нежным забвением. Это было очищение. Тяжёлым. Жарким. Настоящим. Он замер надо мной, дрожа, сжимая челюсти, пока его дыхание не выровнялось. Пока его руки не расслабились. Пока он не позволил себе упасть рядом.
Тишина вернулась. Но она была другой. Гуще. Теплее. Пахнущая им. Мною. Тем, что теперь навсегда останется в камне этих стен.
Он лежал на боку, рука всё ещё на моей талии. Пальцы слабо шевелились, словно боялись, что я исчезну, стоит ему убрать руку. Я не отодвигалась. Смотрела в потолок. В трещину на балке. В свою собственную руку, которая больше не дрожала.
Он повернулся. Провёл костяшками по моей скуле. Прикосновение было невесомым, но от него по коже побежали мурашки.
— Я не умею любить, - произнес он, глядя мне в глаза. - Мне это не дано. Но…
Я почувствовала, как он берет меня за руку и прикладывает к своей горячей груди. Кончиками пальцев я чувствовала его пульс. Четкий, ровный. Но стоило мне прижать руку, как сердце забилось быстрее. Я чувствовала, как оно разбивается о его грудную клетку.
— Для тебя, - послышался тихий шепот.
И это было громче любых слов признания в любви. Он держал мою руку на своей груди, а я слушала кончиками пальцев лихорадочное биение его сердца и пыталась осмыслить, что оно бьется для меня.
Он убрал руку на пару мгновений. И снова приложил. Я снова ощутила ровный пульс, который тут же участился, стоило мне коснуться его кожи.
Сердце не может лгать. Лгать может язык, улыбка, глаза. Но не сердце.
— Можно, - прошептала я, чувствуя, как во рту пересохло. — Можно я послушаю его…
Глава 71
Почти неделя.
Семь ночей, когда я засыпала под размеренный стук его сердца.
Цифра казалась ничтожной, но в каменном чреве цитадели она растянулась в целую эпоху.
Я перестала считать шаги к двери. Перестала вздрагивать от скрипа рассохшихся петель. Вместо липкого страха пришла тяжеловатая, непривычная привычка. Я даже начала любить это место. Любить, как любят шрам, который перестал болеть и сросся с кожей, став частью анатомии.
Гардеробная его матери, запертая на ржавый засов, сдалась без боя.
Пыльные чехлы, запах нафталина и увядших роз сменились на бархат и тяжелый шелк.
Теперь я носила платье цвета выцветшего вина, с тугим корсажем, который заставлял дышать иначе, глубже, вынуждая расправлять плечи.
Элифер молча наблюдал, как я впервые завязываю шнуровку на спине. Его взгляд обжег затылок, но он не сказал ни слова. Только кивнул. И это молчаливое признание значило для меня больше, чем тысяча слов любви, которые я слышала в браке.
Он питался сырым мясом, ловко разделывая добычу одним движением когтя, не морщась от запаха железа. Вот так мы и ели.
На его конце стола — половина туши. На моем — скромный ужин.
— Приятного аппетита, — произносил он, используя салфетку. Если бы не кусок туши на блюде, он бы выглядел как изысканный джентльмен. И вел себя идеально. Все-таки манеры удалось ему привить. И он пользовался ими, когда ему это было выгодно.
Элифер протягивал руку вперед и сдвигал вазу с огромными искусственными цветами так, чтобы она заслоняла мне весь обзор его трапезы.
Дальше я только слышала. И немного видела, как он разделывал тушу с наслаждением маньяка, вгрызался в нее, издавая жуткие хрустящие звуки.
Потом цветы отодвигались обратно. И мы снова смотрели друг на друга. Он даже изящно пользовался салфеткой.Я же тосковала по запаху дрожжей и топленого масла. Поэтому решила испечь тот самый капустный пирог.
Кухня встретила меня холодом чугунной плиты и призрачными тенями от единственного окна. Тесто липло к пальцам, пахло мукой, жиром и овощами. Я шептала: «Сегодня будет сюрприз», — и сама не верила, что эти слова слетают с губ так легко, без привычного напряжения в горле.
Вопрос стоял ребром: класть ли в начинку мясо? Его пищеварение требовало иного, но ради попытки…
На стол я выставила половину молодой козы.
Сырую, с запекшейся кровью на срезах, пахнущую морозом и зверинцем.
Чтобы не чувствовать себя совсем уж дикаркой, я неуклюже воткнула в жирную шкуру ветку розмарина. Выглядело нелепо. Как подношение языческому богу от бухгалтерши Люды. Но совесть была спокойна: я учла его природу. Не пыталась перекроить. Просто приняла. Но