Рыдания становились всё сильнее, дыхание превратилось в короткие, болезненные всхлипы. Грудь сжимало так, что воздуха не хватало. Перед глазами потемнело. Я ещё успела подумать: «Только не сейчас…», а потом всё исчезло.
Я открыла глаза медленно, будто веки были залиты свинцом. Белый потолок. Белые стены. Резкий запах антисептика и чего-то холодного, стерильного. Голова кружилась, в ушах стоял лёгкий звон. Я попыталась пошевелиться — и сразу почувствовала тяжесть в левой руке.
Капельница.
Тонкая трубка уходила под кожу, прозрачная жидкость медленно капала из пакета. Сердце дёрнулось. Я в больнице.
— Лежи, милая, не вставай, — раздался мягкий женский голос рядом. Медсестра — невысокая, в голубом халате — подошла ближе и аккуратно поправила одеяло у меня на груди. — Тебе сейчас нельзя. Доктор сказал — полный покой. Сейчас папа и врач зайдут.
Я только кивнула. Горло саднило, будто я кричала часами. Может, и кричала.
Дверь открылась почти сразу. Сначала вошёл отец — лицо серое, глаза красные, будто тоже не спал. За ним — врач, мужчина лет пятидесяти в белом халате, с планшетом в руках.
— Лола, — начал врач спокойно, но строго, — у вас был острый нервный срыв и сильное истощение организма. Обезвоживание, низкий гемоглобин, давление на пределе. Вы довели себя до ручки, девочка.
Я сглотнула и сразу замотала головой, хотя это было больно.
— Это из-за учёбы… — прошептала я хрипло. — Экзамены, сессия… я просто переволновалась. Всё нормально, правда. Можно я домой?
Врач только вздохнул и посмотрел на отца. Тот кивнул ему коротко, почти незаметно.
— Я оставлю вас на пару минут, — сказал врач и тихо вышел, прикрыв за собой дверь.
Отец подошёл ближе. Сел на край кровати. Долго молчал, глядя на мои руки, на иглу в вене, на капельницу. Потом тяжело выдохнул.
— Я всё знаю, Лола, — сказал он тихо, но твёрдо. — Всё. Как ты каждую ночь рыдаешь в подушку. Как встаёшь утром с опухшими глазами и делаешь вид, что ничего не было. Как шепчешь их имена, когда думаешь, что я сплю. Я слышал. Каждую ночь.
Я замерла. Слёзы мгновенно подступили к глазам.
— Папа… я…
— Я думал, ты перестанешь, — продолжил он, голос дрогнул. — Думал, время вылечит. Думал, если я тебя заберу, спрячу, заставлю жить «правильно» — ты забудешь. Как я когда-то заставил себя забыть.
Он провёл рукой по лицу, будто стирал воспоминания.
— Когда твоя мать ушла к тому бандиту… я хотел умереть, Лола. По-настоящему. Каждый день приходил домой и думал: «Сегодня». Пистолет в ящике стола. Верёвка в гараже. Я сидел на кухне и смотрел на бутылку водки, пока не темнело в глазах. Хотел нажать на курок. Хотел повеситься. Но каждый раз останавливало одно — ты. Маленькая, пятилетняя, которая цеплялась за меня и спрашивала: «Пап, а когда мама вернётся?» Я не мог оставить тебя одну. Не мог.
Он посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде было столько боли, что у меня перехватило дыхание.
— Я знаю, что такое разбитое сердце, доча. Знаю, как оно жжёт изнутри каждую секунду. Знаю, как хочется вырвать его, чтобы не болело. И я… я сделал тебе то же самое. Я думал, что спасаю тебя. А на самом деле… я просто повторил свою боль. Только теперь ты её переживаешь.
Я всхлипнула и закрыла лицо свободной рукой. Слёзы потекли между пальцами.
— Прости меня, — сказал он совсем тихо, почти шёпотом, и голос его надломился. — Я не знал, что делать, Лола. Я боялся потерять тебя так же, как потерял её. Боялся, что ты уйдёшь и никогда не вернёшься… Но я… я не хочу, чтобы ты стала такой же тенью, как я тогда. Не хочу, чтобы ты угасала здесь, плакала навзрыд каждую ночь, пока я делаю вид, что всё в порядке.
Он осторожно коснулся моей руки — той, где не было иглы капельницы. Пальцы были тёплыми, чуть дрожащими. Вытер большим пальцем мокрую дорожку на моей щеке. Потом сжал мои пальцы — крепко, но без агрессии. Чёрт… с той самой любовью, которую я не чувствовала от него уже много лет. Настоящей. Тяжёлой. Отцовской.
— Я не знаю, что будет дальше, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — Но я больше не буду делать вид, что ничего не вижу. Бля… — он быстро вытер свои глаза тыльной стороной ладони, будто стыдился, что я вижу его слёзы. — Я боюсь за тебя, Лола. До дрожи боюсь. Боюсь, что они сделают тебе больно. Что разобьют тебя так, как меня когда-то…
— Они никогда, — прошептала я еле слышно, голос дрожал, но