Но тут вмешался Володенька.
Огромная лапа легла мне на плечо и прижала к креслу. Я дёрнулся — бесполезно. Володенька держал крепко.
Хотя чего это я? Я же Бог, я могу все. Что мне этот переросший кусок хитина? Тьфу. Грязь из-под ногтей.
Я не злился, ибо злость это не то что должен испытывать Бог. Не по статусу. Злиться на грязь? На пыль? Я просто пожелал, чтобы он исчез. Чтобы рассыпался в прах, сгорел, испарился — весь, вместе с костяными наростами и его вечной, бесконечно дурацкой добротой. Я вложил в это желание всё, что у меня было.
Но ничего не произошло.
Володенька не исчез. Даже не дрогнул. Лапа продолжала давить на плечо. В голове возникла картинка — тёплая, неуклюжая, будто нарисованная кривыми карандашными линиями: он стоит рядом, и хочет, чтобы я успокоился. Взял себя в руки, отбросил дурацкие мысли.
Но я не хотел успокаиваться. Я хотел, чтобы он убрался. Немедленно. Навсегда.
Собравшись и сосредоточившись, я попытался снова. Надавил, ощутил, подумал.
Но нет, не вышло. Опять.
И тут я понял очевидную вещь. Володенька был вне системы. Он не подчинялся командам. Ни моим, ни чьим-либо ещё. Дикий и свободный от любого контроля.
И вот тогда я разозлился. Точнее нет, не так. испугался. Испугался за свое божественной будущее, за вечность что маячила на горизонте. И тогда я ударил. Сильно, с неистовым желанием уничтожить. Ударил импуьсом, который должен был разорвать его изнутри. Володенька пошатнулся, но устоял. Я ударил ещё. Ещё. Ещё. Он качался, дышал тяжело, упирался лапами в пол, но стоял. И не отпускал.
А потом он ударил в ответ.
Только хвост мелькнул и свистнул рассекаемый воздух.
Я отключился.
* * *
Темнота расступилась не сразу.
Сначала появился знакомый гул, означавший что мы всё ещё летели. Я попытался поднять руку, протереть слипшиеся глаза, но не смог. Жёсткая верёвка впилась в запястья.
Связали?
Ну да. Похоже на то.
Свыкнувшись с новыми ощущениями, я понял что лежу на полу грузового отсека, прижимаясь щекой к ребристой, холодной поверхности. Когда мне удалось открыть глаза и куда-то сфокусироваться, я разглядел огромную тёмную тушу рядом. Володенька сидел, поджав лапы, и смотрел на меня в упор.
Мне стало не по себе. Что происходит? Какого черта?
Но тут же в голове всплыла картинка: вспышки в небе, «Апачи», ракеты, и я — бог.
Сейчас, ощущая под собой холодный металлический пол, это казалось диким и нереальным. Но ведь в тот момент я действительно мог всё. Я пошевелился. Ничего такого не было. Попытался вызвать то ощущение — не откликалось.
Во мне будто чего-то не хватало. Чего-то привычного, знакомого. Но чего именно, понять я не мог.
Не отчаиваясь, я напрягся, задержал дыхание, мысленно приказал верёвке лопнуть.
Не сработало. Только пальцы занемели сильнее. Ещё раз. Ещё.
Но нет. Ничего. Вообще ничего.
Сука…
Вот тогда и накатило. Был богом, держал мир в кулаке, а теперь какой-то кусок бечёвки сильнее меня. Я запрокинул голову, стукнулся затылком о переборку. Хотелось закричать, но сил хватило только на хриплый выдох.
Володенька чуть подвинулся.
Рядом зашуршало. Я открыл глаза — дед. Он присел на корточки, глянул на меня, пожевал губами.
— Очухался, стало быть! — прокричал он мне прямо в ухо, перекрывая шум двигателя.
— Вроде… — прохрипел я и закашлялся.
Дед оглядел меня с головы до ног. Взгляд задержался на связанных руках.
— Развязывать не буду! — проорал он так же громко. — Сам понимаешь!
Я кивнул, хотя не понимал. Я вообще сейчас мало что понимал.
Память возвращалась обрывками, короткими и непонятными.
Я сижу на месте второго пилота, отдаю приказ на возвращение. Ротмистр летит в переборку. Вспыхивают «Апачи». Это делал я — и одновременно не я, а кто-то другой, кто сидел внутри моей головы. Сейчас он ушёл, но оставил тяжелое похмелье и пустоту. Так, наверное, чувствуют себя умалишённые, когда их запаковали в смирительную рубашку и везут в дурдом. Не помнят в деталях, что натворили, смотрят на санитаров и не понимают, за что с ними так. Только у меня вместо санитаров — Володенька и дед в пестрой рубахе.
— Курить есть? — спросил я.
Дед развёл руками.
— Нету.
— У меня в кармане глянь, в правом.
Дед пошарил, вытащил смятый бумажный свёрток. Развернул — из него высыпалось несколько окурков разной длины и степени докуренности. Он ухмыльнулся, выбрал два подлиннее, чиркнул зажигалкой, прикурил, вставил окурок мне в губы. Потом прикурил ещё один, затянулся сам.
Я закашлялся, едва удержав бычок на краешке губ. Дед только усмехнулся, окутываясь дымом.
И вдруг мне стало хорошо. Спокойно стало. И еще радостно.
Не от дыма, никотин не при чем. От того, что я жив. От того, что я не бог. От того, что я это понимаю — а значит, не сошёл с ума. Да, крыша съехала — но вернулась обратно.
Вертолёт качнуло на воздушной яме. Я втянул дым, задержал в лёгких, выдохнул. Ухмыльнулся тому, как выгляжу: недавний бог с бычком в зубах.
Наверное с медицинской точки зрения всё объяснялось просто. Мания величия как побочный эффект перегрузки. Резкое падение серотонина после отключения. Я не силен в этом, но знал что врач сказал бы: «Пациент перенёс психоз с бредом всемогущества, сейчас наблюдается остаточная депрессия». Хотя мне плевать на диагнозы. Я курил драный окурок, слушал гул двигателей и радовался, что я — это снова я.
С каждой затяжкой в голове прояснялось, и вдруг среди этой ясности, как заноза под ногтем, зашевелилось что-то ещё. Словно я вспомнил что-то давно потерянное, хорошо знакомое, но почему-то забытое слово.
Вдохнув дым, я замер, пытаясь сосредоточиться, шестым чувством понимая что это «что-то» сейчас важнее всего. Важнее ковчега, важнее порталов, важнее связанных рук и моего недавнего безумия. Оно касалось не меня одного — всех. Я чувствовал это так же ясно, как гул двигателей, но смысл ускользал, не давался.
От попыток вспомнить, меня отвлекло поведение вертолета. Он качнулся и пошёл на снижение. Двигатели изменили тон, лопасти застучали чаще. Мы садились.
Через пару минут толчок — и машина замерла.
Когда мы взлетали, задняя рампа, которую выломал Володенька, кое-как закрылась. Оставалась щель в которую я мог разглядеть очертания зданий