Когда я миновал овраг с ручьём, ельник по обе стороны тропы уже стонал под натиском ветра, а видимость сократилась до пяти шагов. Снег летел стеной, забивая глаза, нос и рот. Дышать получалось только прикрыв лицо рукавом тулупа, и всё равно морозный воздух обжигал горло при каждом вдохе.
Идеальная погода для проникновения в дом старосты. Стража забьётся в караулки и будет греться у костров. Деревенские попрячутся по домам и забаррикадируют ставни. А Микула будет корчиться от боли доставляемой проклятьем, потому что буран это те же осадки, фактически ливень, только кристаллизованный. Колени причинят старосте такую боль, что ему будет плевать и на чердак и на всё насвете. Лучшего прикрытия и не придумаешь.
Спустя час я выбрался из леса и увидел холм. Точнее, не увидел, а угадал по очертаниям. Деревни за белой пеленой было не разглядеть, а спустя пару минут и вовсе пришлось нащупывать частокол руками, так как видимость сократилась до нуля. Снег залепил глаза, ресницы обледенели, и я пару секунд стоял, прижавшись к мёрзлым брёвнам, восстанавливая дыхание.
Ворота искать не стал, просто перемахнул через частокол, влив в ноги побольше живы. Вдали слышалась перекличка стражников, но их самих видно не было. Торопливо я двинул к дому старосты, прижимаясь к заборам. Собаки молчали, забившись в конуры, и только ветер выл на разные голоса, приглушая любые звуки.
Дом старосты нашел без труда. Проклятье, да я бы его нашел и с закрытыми глазами. Давно уже запомнил где этот поганец живёт. Подойдя к забору, я подтянулся, перекинул ноги и спрыгнул во двор занесённый снегом.
Пригибаясь я прокрался на задний двор. Кое-где в доме горели огни, но левая часть здания утопала во тьме. Особенно первый этаж. Я нашёл знакомое окно с закрытыми ставнями. Вытащил топор, подсунул лезвие под раму и надавил. Створка приоткрылась и я тут же перевалился через подоконник, стараясь не греметь кольчугой.
Внутри было темно и тепло. Слышались приглушенные разговоры, а ещё пахло свежей выпечкой. Сразу вспомнилась Злата и её восхитительный рыбный пирог. Едва я сделал шаг, под ногой скрипнула половица, а в глубине здания послышался протяжный стон полный боли. Готов спорить что это Микулу корёжит.
Сквозь стоны прорывались хриплые ругательства, в которых я разобрал «треклятая ведьма» и «ноги ломит» вперемешку с такими выражениями, от которых покраснел бы и портовый грузчик.
Я стянул сапоги и в одних портянках скользнул по коридору. Половицы молчали, потому что я шел накатом, перекатываясь с пятки на носок и прощупывая каждую доску прежде чем перенести на неё вес тела. Там где дерево начинало подавать голос, я ставил ногу ближе к стене, где лаги крепче и скрипа меньше.
Миновав коридор, я упёрся в широкую деревянную лестницу ведущую на второй этаж. Прислушиваясь к каждому шороху поднялся на второй этаж и замер, вслушиваясь. Пока Микула ворочался, борясь с болью, остальные домочадцы судя по всему сгрудились в его комнате и всячески поддерживали главу поселения. Кроме их голосов глухо бубнящих, не было слышно ровным счётом ничего.
Осмотревшись, я понял что второй этаж представляет из себя коридор с двумя дверями по бокам. Обе двери были закрыты, и из-за правой доносилось мерное сопение спящего человека. В комнаты мне явно не нужно, а вот на чердак… Я осмотрел потолок в поисках чердачного люка и обнаружил его в самом конце коридора. Квадратный, обитый кожей, с железным кольцом-ручкой.
Вот только лестницы нигде не было видно. Я привстал на носочки и зацепил кольцо топорищем, а после дёрнул вниз. Люк открылся на удивление тихо, так как его петли были хорошо смазаны. Выходит Пелагея права. Микула пользуется люком регулярно, иначе не стал бы ухаживать за петлями.
Из чердачного проёма потянуло знакомым прогорклым запахом. Тем же самым, что стоял в тайной каморке за подвальной полкой. Запах жженого сала и сладковатой гнили, от которой моментально скрутило желудок и запершило в горле.
Убрав топор обратно в поясную петлю, я подпрыгнул, ухватился за края люка и подтянулся забираясь на чердак. Здесь было холодно и темно, а ветер продувал сквозь щели в кровле, свистя на разные голоса. Снег проникал через те же щели и лежал тонкими полосами на стропилах и на дощатом настиле пола.
Глаза постепенно привыкли к темноте, и я различил очертания чердачного пространства. Низкие скаты крыши сходились вверху, образуя треугольник, в котором мог выпрямиться в полный рост только ребёнок. Я пригнулся, чтобы не цеплять макушкой стропила, и двинулся вперёд.
Чердак был завален старым хламом. Прохудившиеся корзины, поломанные грабли, моток верёвки, пара дырявых вёдер. Микула превратил чердак в свалку ненужных вещей и возможно сделал это намеренно, чтобы спрятать сюда свой маленький секрет.
В дальнем углу чердака, за нагромождением мешков с прелой соломой, я обнаружил дубовый чурбан. Почерневший от крови, с выдолбленной лункой в которую Микула вливал кровь для подношений. Чурбак украшали семь выжженных символов по окружности в виде перевёрнутых деревьев, кронами вниз, корнями вверх.
Рядом с чурбаном как и ранее лежали: кожаный мешочек с костями на шнурке, глиняная плошка для сжигания сала и кремень с огнивом. А над чурбаном, прибитый к стропильной балке, висел берестяной оберег в форме перевёрнутой подковы.
Я остановился в метре от алтаря и снял с пояса боевой топор. Ветер за стенами выл с утроенной яростью, сотрясая стропила и швыряя снежные заряды в щели кровли. Дом вздрагивал от порывов, а внизу, двумя этажами ниже, стонал от проклятия Микула.
Я стоял перед чёрным чурбаном с занесённым над головой топором и чувствовал, как от алтаря тянет знакомым ледяным холодом, пробирающим до костей. Чурбан пожирал тепло и тянулся к моей живе. Правда я и так собирался отдать её без остатка.
Влив живу через ладони в рукоять топора, я перенаправил энергию в лезвие, от чего оно тускло засветилось зелёным.
— Ну всё падла. Передавай привет своему божку. — Прошептал я и со всей силы обрушил топор на алтарь.
Эх, если бы я знал что случится в этот момент, то определённо не стал бы рубить с плеча.
Глава 7
Ледяной поток обратной живы вырвался из чурбана на встречу топору, заставив лезвие зависнуть в сантиметре от проклятого алтаря. Холод прокатился по топорищу покрыв его инеем, а после заморозил и мои