– Что с тобой, милая?
Не иначе вид у Грейс чудной. Конечно: стоит на лестнице, таращится. Она поспешно шагнула с последней ступеньки, вошла в гостиную, присела возле Лумиса на корточки (всего в паре футов от матери) и стала гладить его по брюху, где слегка курчавилась тонкая шерсть. Лумис вздрогнул, но, поняв, что это всего лишь Грейс, закрыл глаза и снова сонно засопел.
– Ничего.
– Мы с папой смотрим «Закон и порядок». Присоединишься?
Грейс пожала плечами. Села на пол.
– Нет, я понимаю, – начал папа. – Мы всего-навсего парочка отстойных предков…
– Но нам будет приятно, если ты побудешь с нами. – Мама потрепала Грейс по волосам. – Надо ловить момент, пока наш последышек из гнездышка не упорхнул.
– Пока ты с нами, Грейси, мы тоже вроде молодые, энергичные, – подхватил папа.
Кажется, ситуация из тех, подумала Грейс, когда родители, вроде обращаясь к тебе, на самом деле разговаривают между собой; вымученно шутят, тщатся рассмешить друг друга.
– Ладно, я с вами посмотрю, только прекратите.
Длинной своей ногой в носке папа дотянулся-таки до ее волос. Грейс вскочила:
– Пап, ты совсем, да? Пнуть меня хотел – типа, брысь?
– Ничего подобного, солнышко, папа не хочет, – заворковала мама. – Иди ко мне, садись рядышком. Ты у нас, конечно, вся из себя взрослая, да еще и водительские права скоро получишь, а только дай я тебя по головке поглажу, пока эта головка целым миром рулить не начала.
– Да-да, – поддержал папа. – Побалуй нас своим присутствием, Гусенок, – в доме престарелых его будет очень не хватать.
– Оставь пессимизм, Дэвид! – Мама подвинула папины ноги. – Давай-ка потеснись, а то ишь развалился. Освободи место для Гусенка.
В целом мире только эти двое безоговорочно, абсолютно счастливы находиться в обществе Грейс. Но нельзя ведь дружить с собственными родителями! Грейс поднялась с пола, устроилась на диване, притянула к груди колени.
Мама обвила рукой ее талию:
– Сердечко мое! Единственная из дочерей, что до сих пор прощает мне телячьи нежности заодно с сериалами о преступлениях сексуального характера.
– Спасательный круг, брошенный нам заранее, – добавил папа. – Малышке пока невдомек, что ее родители благополучно достигли дна.
Грейс сморщила нос. Не хватало, чтобы родители догадались, как ей с ними чудесно.
– Может, будем уже «Закон и порядок» смотреть, а?
Папа слегка толкнул ее локтем:
– Дипломатик ты наш. Ни минуты я не пожалел, что мы умыкнули тебя у биологических родителей.
Венди видела мужа рыдающим, бредящим, выпачканным собственными фекалиями. Ей решимости не хватало, а то бы она спросила у матери: это нормально вообще – любить с такой силой? Возможно ли, чтобы брезгливость к телесному смраду отодвигалась на второй и на третий план, чтобы нервные срывы моментально изглаживались из памяти? Нет, конечно, Венди чувствовала вонь и подавляла позывы на рвоту. Но, купая Майлза, или помогая ему усесться на унитаз, или перетаскивая в инвалидное кресло, она буквально захлебывалась от нежности. Ей казалось, она и на свет появилась с единственной целью – скрашивать его последние дни, перемещать в пространстве его почти невесомую телесную оболочку. Ребенка судьба ей не дала, зато муж – на сто процентов ее человек.
И – о чудо! – через год с лишним Майлзу заметно полегчало. Должно быть, лекарства действовали, некое волшебное противоядие освоилось-таки в его венах – Майлз снова шутил с Венди, немного поправился, уже мог в сознании досидеть до конца очередной серии «Клана Сопрано». Даже просил иногда выкатить его на террасу – в такие вечера они вместе нежились под бризом с озера Мичиган.
И неправда, что тот период – сплошной кошмар, хуже не придумаешь. В нем, в периоде, были даже поцелуи. Венди целовала Майлза в лоб – так поступала Мэрилин в их с Вайолет раннем детстве. Пробовала касаться губ, но они имели гадкий привкус – будто к трупу прикладываешься. Короче, сухие ее поцелуи (чтобы Майлз, туго соображающий от лекарств и процедур, не решил, будто его собака лижет) покрывали пространство над его веками, над сонными карими глазами.
Вот так, вот так, вот так. Лицо застывшее? Пусть. Пусть. Венди знает – он будет, внезапный трепет век; и будет их поднятие, и будет проблеск жизни в глазах. И тогда в ее груди, у сердца, прорвет плотину, захлестнет осознанием: Майлз пока здесь, с Венди, им дано еще немного времени. Его пальцы отыщут идеальное местечко – в сгибе локтя – или лягут Венди на крошечную, девичью грудь… А однажды… однажды они по старой памяти даже нашли ту самую точку, и Венди завелась с пол-оборота. Подумала: нет, не может быть, это он машинально, во сне, он сейчас руку отнимет; а может, у нее фантазия разыгралась.
– Милый, – позвала она. – Майлз! Родной мой!
Венди замерла. Майлз продолжал ее трогать, рука не обмякла. Майлз всегда умел привести ее в трепет.
– Мы с тобой? – пролепетала Венди. Фраза производила впечатление законченной как логически, так и силлабически.
– Понял. Презерватив надо надеть.
Венди отступила на шаг. Интонация – этакий пережиток асексуального периода, когда оба возвращались к жизни после Айви, когда в ходу были фразы вроде: «У тебя овуляция?», «Неподходящее время, да?», «Может, через пару дней?».
– Зачатие маловероятно, Майлз.
– Это из-за химиотерапии.
– А если оно произойдет – думаешь, я против?
– Все же лучше не рисковать. – Майлз как-то по-детски кивнул на ее живот. – Наверняка моя «химия» повлияет негативно. Поди знай, чем все обернется.
– Чем бы ни обернулось.
– И все-таки – ради будущего, – едва слышно сказал Майлз. Добил Венди этим «будущим».
Оказывается, в Майлзе сильна надежда, которую сама Венди давно оставила. Майлз рассчитывает выздороветь и стать отцом.
Ее ладонь легла ему на лоб.
– Предусмотрительный ты мой.
– Так есть или нет?
Целых два, если он о презервативах, подумала Венди, лежат в бумажнике, меж купюр и кредиток. Еще с тех времен сохранились, когда Венди не знала Майлза. А вот если он о будущем…
Вслух она произнесла:
– Еще бы.
Глава двадцать девятая
Джона принялся было ловить рэп, да получил от Венди по рукам.
– Не собираюсь терзать собственные уши этими твоими, прости господи, стихами в прозе! Ты сбежал, я тебя из тюрьмы вызволила – имею я право спокойно вести машину?
Они находились на территории Северной Дакоты.
– Венди, ну сколько можно подкалывать! Проехали!
На самом деле Джона был благодарен