– Мама, мне кажется, это несправедливо…
– Родная. – Голос Мэрилин вдруг стал холоден, в то время как ладонь грела плечо Вайолет. – Твоя сестра только что потеряла мужа. Ей требуется несколько дней наедине с собой – так давай не будем вторгаться, договорились?
Глава тридцать третья
Вынашивая Грейс, Мэрилин ходила на йогу для беременных, наладила себе новый режим дня, чтобы высыпаться; глотала витамины, которые прежде считала совершенно лишними. Ну и толку? Вот она, Грейс, – во лжи барахталась, еле выплыла, а сейчас курит на крыше террасы, точь-в-точь как, бывало, курили ее старшие сестры.
– Гусенок! – позвала Мэрилин – тихонько, чтобы Грейси от неожиданности не брякнулась с крыши. – Спустись, пожалуйста, ко мне.
Признание младшей дочери ввергло ее в ступор. Это же надо, чуть ли не год врать о занятиях в университете, выдумать каникулы на горнолыжном курорте с мифическими друзьями. Потрясенная – откуда в Грейси эта двуличность? – Мэрилин молча сжимала телефонную трубку. Наконец дочь замолчала – и слова нашлись. Вот они:
– Садись в самолет и возвращайся домой. Немедленно. Слышишь, Грейс Соренсон?
Получилось недостаточно внушительно – конечно, Дэвид же не озаботился придумать для младшенькой второе имя. Впервые в жизни Мэрилин досадовала по этому поводу.
Грейс пригремела накануне вечером – отощавшая, дерганая. («Привет, Гек Финн!» – съязвила Венди и увезла сестру ужинать. Предположительно в расчете, что за пару часов они, родители, поостынут.) Вернулась Грейс ближе к полуночи, сразу легла спать. Сейчас почти полдень. Грейс, босая, словно бродяжка, прошлепала на террасу; разит от нее табачищем. Мэрилин вскинула бровь, хлопнула по сиденью качелей: дескать, садись-ка рядом.
– Раньше ты всегда к нам обращалась. – Несмотря на гнев и недоумение, Мэрилин старалась говорить ровным тоном. – Когда тебе бывало трудно, ты всегда… Разве мы с папой от тебя хоть раз отмахнулись? Не понимаю, почему ты…
– Я не хотела вас разочаровывать. Тут и без меня проблем хватало.
– Грейс, разочарование для нас возможно в одном-единственном случае: если ты делаешь нечто противоречащее твоим же собственным интересам. То же касается твоих сестер. Нам с папой без разницы, на какой факультет ты поступила – на юридический или на клоунский. Ремесленное училище тоже сойдет – неужели тебе это не ясно?
– Вообще-то ясно, только…
– Что только?
– Вы с папой… вы надо мной слишком… квохтали.
Мэрилин нахмурилась:
– Разве внимание к ребенку – это плохо?
– Я имела в виду, что постоянно находилась под вашим надзором. Больше, чем мои сестры. Потому что у вас было больше времени. Ну, для меня.
– То есть мы тебя недостаточно часто игнорировали, так получается?
Голос Мэрилин звучал сухо. Родители всегда виноваты, это аксиома.
– Да нет же! Я совсем не про то. Просто не хотела вас пугать. Ну, дополнительно. Мы все четверо не удались… Венди – настоящая мисс Хэвишем [190]. Вайолет в моем возрасте еще и не так врала, а сейчас вообще черствой стала, бездушной, вроде куклы. Лиза – мать-одиночка. Короче, у нас у всех не сложилось в смысле отношений. Не в пример вам с папой.
С ума сойти – даже родные дочери, не говоря о посторонних людях, в равной степени заблуждаются насчет ее брака. Джиллиан, покойный свекор – да все, кто хоть что-нибудь значит или значил для них с Дэвидом, уверены: их отношениям никогда и ничего не грозило. Горько это признать, а надо: дочери не поймут Мэрилин, точно так же как она не понимала своих родителей. Вот рядом с ней младшенькая, еще совсем девчонка, в недалеком прошлом – комочек жизни, который Мэрилин выращивала в своей утробе. Но и у нее родятся дети – и будут они для Грейс почти чужими людьми.
– Ты пока не разобралась в себе – это нормально, – заговорила Мэрилин. – Ты еще совсем юная. Живи с нами сколько хочешь. Настраивайся на будущее, но не забывай о прошлом. О том, чем занималась весь этот год. Только с одним условием: больше никакой лжи. Потому что, Грейс, лжецы – несчастны.
Мэрилин раскрыла объятия, не особенно надеясь, что дочь к ней прильнет. А Грейс – прильнула, устроилась под крылышком, как в детстве.
– Мама, я ведь врать не планировала. Просто, знаешь, иногда оно как-то само собой выходит.
Мэрилин опустила веки. Никак не наглядеться на этот молочно-белый пробор в волосах Грейс.
– Да, знаю.
С сухим шорохом раздалась экранная дверь, и появился Дэвид. Грейси, освобождая место на качелях, подтянула колени к груди.
– Насколько сильно нам тревожиться о Грейси? – спросила Мэрилин тем же вечером. Они уже легли. – По десятибалльной шкале?
– Не знаю. На семь баллов, видимо.
– Семь – это многовато.
– Обычный балл – пятерка, так что в заданных обстоятельствах семерка – в самый раз. Просто все относительно.
Накануне, встречая дочь в аэропорту, Дэвид едва не прослезился. Казалось, Грейс уехала из дома сто лет назад, почему же тогда с виду она прежнее дитя – большеглазое, ранимое? Гнев – от младшенькой ведь ничего, кроме правдивости, не требовалось, а она и в этом родителям отказала – сменился в душе Дэвида печалью пополам с тревогой и раздражением средней степени тяжести (эта последняя стала реакцией на просьбу Грейс: раз уж они едут по Маннхейм-роуд, пусть папа остановится в «Джонниз Биф» – очень хочется итальянского фруктового мороженого). Будто Дэвид просто забрал Грейс из школы!
– Только-только я начала расслабляться – и пожалуйста! – вздохнула Мэрилин.
– Гордость предшествует падению [191], – изрек Дэвид.
– Такое чувство, что мы с тобой произвели на свет набор матрешек. Не успеешь руки умыть касательно одной, как вот она, откуда ни возьмись, следующая – со своими проблемами и пачкой «Кэмела».
– Подводные камни высокой рождаемости, милая.
– Ты был прав.
– Спасибо. А насчет чего?
– Ну помнишь, ты говорил, что финиша нам не достичь. Вечно с детьми не одно, так другое.
Несколько минут они молчали. В доме поскрипывало и шуршало; усиливался ветер.
– Я тут подумал… – начал Дэвид.
– Неужели? – Мэрилин улыбнулась, и Дэвид понял, что она очень устала. – И о чем же?
– Раз мы все равно полностью вовлечены в дела и судьбы наших девочек, я решил поговорить