Потом пришло осознание, и с ним — первобытный, животный ужас. Именно тот, которого я так жаждал. Но сейчас, увидев его, я не почувствовал триумфа. Я почувствовал... жажду. Жажду утолить эту дрожь, что пробежала по её плечам.
— Выйди, — прошептала она.
Голос был беззвучным, сорвавшимся. Она потянулась к мышке, вероятно, чтобы нажать тревожную кнопку или закрыть что-то.
— Не надо, — сказал я тихо, почти нежно, и сделал ещё шаг. — Я не причиню тебе вреда, Катя.
— Выйди! — это уже был крик, хриплый, полный паники. Она вскочила, опрокинув стул. Отступила к стене. Руки дрожали. — Я вызову полицию!
— Телефон на столе, — констатировал я, кивая. — А до двери ты не добежишь.
Она метнула взгляд на телефон, на дверь. Оценила расстояние. Поняла, что я прав. Её грудь быстро вздымалась. Она была в ловушке. В своей же ловушке.
Подошёл ближе. Теперь между нами было не больше метра. Я видел каждую ресницу, каждую пору на её бледной коже. Чувствовал исходящий от неё жар страха.
— Я сказала «нет», — выдохнула она, прижимаясь спиной к стене, как будто могла пройти сквозь неё.
— Я знаю, — кивнул я, и улыбнулся. Не той победной ухмылкой, а какой-то странной, печальной улыбкой. — Но я не могу принять твой «нет», Катя. Видишь ли, ты стала для меня... необходимостью. Как воздух. Ты думала, я отступлю? После всего? После того, как ты показала мне, кто я на самом деле?
Я протянул руку. Не чтобы ударить. Чтобы коснуться её щеки. Она резко дёрнула головой в сторону, но пространства не было. Мои пальцы коснулись её кожи. Она была горячей.
— Не трогай меня, — застонала она, закрывая глаза, как будто могла меня стереть.
— Но я должен, — прошептал я, и мой голос звучал искренне, с какой-то извращённой нежностью. — Ты же чувствуешь? Эта связь между нами. Ты её создала. Своим умом. Своим презрением. Своим... совершенством. Ты выковала цепь, Катя. И теперь ты на другом её конце.
Моя рука скользнула с её щеки на шею, почувствовала бешеный пульс под пальцами. Она вздрогнула всем телом, но не сопротивлялась. Шок и ужас парализовали её волю.
— Я не причиню тебе боли, — повторил я, глядя в её широко раскрытые, полные слёз глаза. — Я просто хочу... быть ближе. Хочу, чтобы ты наконец увидела меня. Не того, кого ты придумала. А того, кто я есть. Того, кто одержим тобой.
Наклонился. Она зажмурилась, губы задрожали. Я поцеловал её. Не грубо. Мягко. Почти с благоговением. Её губы были холодными и неподвижными. Она замерла, словно окаменела.
Потом я отстранился. Она стояла, не двигаясь, слезы текли по её щекам молча.
— Вот видишь, — сказал я, вытирая слезу большим пальцем. — Это не так страшно.
Тогда в её глазах, сквозь ужас и слёзы, промелькнуло что-то ещё. Не смирение. Ненависть. Чистая, концентрированная, как кислота, и в этой ненависти была сила.
Она внезапно дернулась, попыталась вырваться, ударить. Но я был готов. Поймал её запястья, мягко, но неотвратимо прижал её к стене. Наши тела соприкоснулись. Она выдохнула от шока и отвращения.
— Тише, — прошептал я ей в губы. — Тише, моя гениальная, моя прекрасная. Борись. Это даже лучше. Покажи мне всю свою силу. Я её приму. Всю!
И я снова поцеловал её. Уже не мягко. Глубоко, властно, забирая её воздух, сопротивление, ненависть. Её тело выгнулось в немой борьбе, но я держал её, и постепенно эта борьба стала другой. Не попыткой вырваться. Энергией. Дикой, яростной, превращающейся во что-то иное.
Она перестала вырываться. Её губы под моими оставались сжатыми, но она уже не отстранялась. Она принимала. Как приговор. Как неизбежность. Слёз не было. Была только ледяная, мрачная решимость и эта странная, извивающаяся между нами токсичная энергия — смесь ужаса, ненависти и... чего-то древнего, что просыпается, когда стираются все границы.
Я отпустил её запястья. Она не отпрянула. Она стояла, прижатая к стене, дыша мне в лицо прерывисто, горячо.
— Теперь ты видишь? — спросил я, касаясь её разгорячённой щеки. — Теперь ты знаешь, кто я. Я — твоя тень. Твой кошмар, и твоё единственное спасение. Потому что больше никто не заглянет в тебя так глубоко. Никто не захочет тебя так сильно.
Она молчала. Глаза сверкали в полумраке комнаты, отражая свет мониторов. В них была пустота после бури. В этой пустоте — новое знание. Знание о том, что игра изменилась навсегда. Что отныне я — не внешняя угроза. Я — часть её реальности. Проникшая внутрь самым прямым и чудовищным образом.
Я отступил на шаг, освободив её.
— Я уйду сейчас, — сказал я тихо. — Дверь я... починю. Спи спокойно, Катя.
Развернулся и пошёл к выходу. Спина чувствовала её взгляд — тяжёлый, ненавидящий, пригвождающий.
На пороге я обернулся. Она всё ещё стояла у стены, обхватив себя руками, как после удара.
— И не блокируй меня больше, — добавил я с той же странной, печальной улыбкой. — Это бесполезно.
Я вышел, закрыв за собой дверь. На лестнице остановился, прислонился к холодной стене. Руки дрожали. Не от страха. От экстаза. От ужасающей, всепоглощающей ясности.
Это было не насилие в привычном смысле. Это было посвящение. Ритуал. Тёмный, извращённый, но ритуал. Я стёр границы. Я вошёл в её крепость, и теперь, нравится ей это или нет, мы связаны. Не ниточкой чата, а живой, окровавленной цепью опыта.
Она выиграла битву слов. Но я выиграл войну реальностей.
И теперь, когда страх поселился в ней по-настоящему, когда он стал физическим, осязаемым... теперь могло начаться самое интересное.
Потому что со страхом живут. К нему привыкают. И иногда, в самой густой тьме страха, прорастают самые ядовитые и прочные цветы.
Я спустился в ночь. Чувствуя её вкус на губах. Смесь слёз, страха и её уникальной, горькой сущности.
Моя!
Глава 15
Денис
Четверг. 03:11. Моя квартира.
Тишина гудела в ушах, но это была не прежняя тишина. Она была наполнена её тишиной. Тем молчанием, что повисло в комнате после моего ухода. Я закрывал глаза и слышал его — густое, пульсирующее, как рана.
Сидел в темноте, и мои пальцы сами собой тянулись к губам. Я снова чувствовал их — холодные, сопротивляющиеся,