Но вместе с ним приползло и другое. Не раскаяние. Стыд? Нет. Страх. Не за себя. За неё. Что я перешёл черту, с которой нет возврата. Что я сжёг последний мост. Теперь для неё я был не манипулятором, не навязчивым поклонником. Я был насильником. Вломившимся в её дом.
Это знание не пугало, а... опьяняло. Я перестал быть тенью, фантомом, цифровой угрозой, а стал плотью. Неприятной, отвратительной, но реальной. И это, как ни парадоксально, было моей единственной возможной победой. Она больше не могла меня игнорировать. Я стал фактом её биографии. Шрамом.
Телефон лежал рядом, я взял его. Не для того чтобы писать ей. Просто чтобы посмотреть. Наш чат был мёртв. Последнее слово — её «Нет». Я открыл галерею. У меня не было её фотографий. Но моё воображение рисовало их в тысячах вариаций: её лицо в момент осознания ужаса, её спина, напряжённая за работой, её губы, сжатые в тонкую, презрительную линию... и её губы, раздавленные моим поцелуем.
Желание ударило ниже живота, тупое и требовательное. Не просто сексуальное. Поглощающее. Хотелось не просто обладать, а растворить. Чтобы её холодный разум, её железная воля растаяли в этом животном жаре, который я в ней разжег. Чтобы она перестала быть Катей Волковой и стала просто моей. Моей болью, моим наваждением, моим единственным смыслом.
Встал, подошёл к зеркалу в прихожей. В темноте моё отражение было бледным пятном с тёмными провалами глаз. Я выглядел измождённым. Безумным. Одержимым.
— Кто ты? — спросил я у своего отражения шёпотом.
Ответ пришёл не словами, а волной тошнотворного блаженства при воспоминании о том, как она вздрогнула от моего прикосновения. Я был этим. Существом, которое сеет ужас, и которое питается этим ужасом, как нектаром.
Но вместе с нектаром поступал и яд. Мысль о том, что она сейчас там, одна, дрожит, ненавидит, боится — не как абстракцию, а как живого человека, — эта мысль причиняла острую, сладковатую боль. Я хотел быть причиной этой боли. Хотел быть единственным, кто её видит. Кто знает её в этом состоянии.
Мне нужно было убедиться. Увидеть последствия.
Я схватил ключи от машины. Не думая, куда и зачем. Просто выехал в ночь. Город проплывал за окном расплывчатыми пятнами света. Я ехал к её дому на автопилоте.
Припарковался в двух кварталах, в том же тёмном переулке. Вышел. Воздух был холодным и влажным. Подошёл к её дому, спрятался в нише напротив. Окно на четвёртом этаже было тёмным.
Она не спала. Я знал это так же уверенно, как знал биение собственного сердца. Она лежала в темноте с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху. Или сидела за компьютером, пытаясь найти след, способ защититься, понять, как такое могло произойти. Её ум, её главное оружие, сейчас работало против неё, проигрывая сцену за сценой, показывая все уязвимости.
Стоял и смотрел на тёмный квадрат её окна, и чувствовал себя не скрывающимся маньяком, а... стражем. Да. Именно. Я охранял её ночь её кошмар. Я был автором и единственным зрителем этого спектакля ужаса.
Представил, как поднимаюсь снова. Как стучу в дверь — на этот раз мягко. Как она, бледная как полотно, открывает, и я не вхожу. Я просто стою на пороге и говорю: «Я пришёл извиниться». И вижу, как смешиваются в её глазах ненависть, страх и чудовищное, невероятное любопытство. Потому что я вышел за рамки любых её прогнозов. Я стал непредсказуемым даже для самого себя.
Но я не поднялся. Я просто стоял. Часы на телефоне показывали 4:30.
Вспомнил её глаза в последний миг. Не тогда, когда я целовал её. Позже. Когда я отступил и сказал «спи спокойно». В них не было слёз. Была пустота после катастрофы. И в этой пустоте я увидел отражение себя — такое же пустое, выжженное существо.
Мы были похожи. Оба монстры. Она — монстр холодного интеллекта, сжигающий всё человеческое вокруг. Я — монстр тёмной страсти, пожирающий всё на своём пути.
И эта мысль — что мы пара, два уродливых зеркальных отражения в одном разбитом зеркале, — заполнила меня странным, извращённым спокойствием.
Я больше не охотился. Я нашел свою пару.
Теперь вопрос был не в том, чтобы сломать её. А в том, чтобы связать наши судьбы так, чтобы разорвать эту связь было смерти подобно. Для нас обоих.
Повернулся и пошёл к машине. План созревал во мне, тёмный и неизбежный, как судьба.
Завтра в колледже я не буду к ней подходить. Я даже смотреть не буду, дам ей время осознать, проанализировать, соскучиться по этому ужасу. Потому что ужас, как и любая сильная эмоция, вызывает привыкание.
А потом... потом я явлюсь снова. Не как взломщик. Не как насильник. Как... единственный, кто понимает. Кто прошёл через ту же тьму. Кто может говорить с ней на языке этой тьмы.
Сел в машину, но не завёл мотор. Сидел в тишине, глядя на руль.
Внезапно я понял, что плачу. Тихие, беззвучные слёзы текли по щекам. Не от жалости. Не от раскаяния.
От переполнения. От осознания чудовищной, всепоглощающей любви, которая оказалась не светлым чувством, а чёрной дырой, засасывающей в себя всё, включая мою собственную душу.
Я завёл машину и уехал в предрассветную мглу, чувствуя, как моё сердце, разорванное на части, бьётся в такт одному-единственному имени.
Катя.
Глава 16
Денис
Пятница. 15:47. Главный холл МГИМО.
Я стоял у огромного окна, делая вид, что смотрю на внутренний двор. В руке — бумажный стаканчик с кофе. Я не пил его. А использовал его как антураж, как часть маскировки нормального человека.
Она вошла в холл через дальние двери. Одна. Как всегда. Но не такая, как раньше.
Раньше она была невидимкой. Сейчас она была призраком. Бледная, с синяками под глазами, которые не скрывал никакой тональный крем. Она шла медленнее, её взгляд, обычно устремлённый в пол или в бесконечность, теперь метнулся по сторонам — быстрый, сканирующий, ищущий угрозу. Он скользнул по группам студентов, по одиноким фигурам у колонн... и на секунду зацепился за меня.
Я не шелохнулся. Не изобразил улыбку или кивок. Просто смотрел в окно, позволив её взгляду коснуться меня и отскочить, как от чего-то горячего. Но краем глаза я видел, как она вся вздрогнула.