Главное, что мне хочется сказать любознательному читателю: смотри! Вдумывайся во взаимосвязь явлений. И тогда раскроются удивительные факты.
Заблудившиеся в эпохах
Вот уже много лет подряд я каждый год, в одно и то же время, приезжаю в Сочи. В определенные часы дня прихожу на одно и то же место. Мне все кажется, что я услышу снова этот голос, узнаю наконец продолжение истории о путешествии, которое еще никогда никому не удавалось повторить.
Под ласковый шепот набегающей на пляж волны я вновь и вновь вспоминаю невероятные переживания человека, попавшего из нашего времени в другую эпоху.
Но лучше будет, если я начну рассказ обо всем этом по порядку.
Откуда, куда?
Под всплески волн на жарком солнцепеке сочинского пляжа не хочется думать. Весь организм расслаблен. Тело и мозг отдыхают. Только иногда такой отдых нарушают соседи. Они либо включают транзисторный приемник, либо заводят бесконечный разговор о чем-нибудь, явно не имеющем отношения к отдыху.
Вот и в тот день все было как обычно. Сначала не хотелось ни о чем думать. А потом, как-то невольно, я стал прислушиваться к отрывочным фразам, доносившимся от соседей по пляжу.
— Куда летом исчезают пингвины?
— Ну, знаете ли, ответить просто. Привяжите им к хвосту передатчик на транзисторах. Ответ получите сразу.
Мои мысли подключились к антарктической волне. На солнцепеке приятно думать о холодных странах.
— Привязывали.
— Ну?
— Не получается.
— В самом деле, куда они исчезают? Так ли важно все это знать?
— А вы не задумывались над таким вопросом: почему иногда появляется вдруг много саранчи?
— Это уже решено наукой. Стадный инстинкт в момент спаривания. И все.
— Но почему только в определенные годы, кратно одиннадцатилетнему циклу, их одолевает этот инстинкт?
— Солнце, наверное, влияет.
— Куда же эти стада саранчи потом исчезают?
— Гибнет много. Их даже едят. Китайцы сначала вымачивают саранчу в солевом растворе, потом жарят. Вкусно. Мне приходилось есть однажды такое блюдо. «Джем-джа» называется.
— Ну, много ли саранчи можно съесть! А ведь она появляется в таких количествах, что солнца не видно.
Я приподнялся. Осмотрелся. На соседних топчанах лежали двое. Один — тот, кто задавал «каверзные» вопросы, был широкоплечий, внушительного вида, который придавала ему рыжая окладистая борода. Его собеседник, тоже рослый, но худощавый, ничем не отличался от сотен других посетителей «дикого» пляжа.
— Что вы там все один да один? Присоединяйтесь к нам, — приветливо обратился ко мне первый. — Познакомимся. Поговорим. Я краевед — Гапенко Григорий Вячеславович, а это мой старый друг — биолог Шургин Борис Петрович.
Подтянув к ним свой топчан, я назвал себя и сразу подключился к беседе.
Вот так, буднично и просто, началось знакомство с человеком, заставившим меня пересмотреть многие из моих привычных воззрений.
Узнав, что я геолог, да еще уралец, Гапенко забросал меня десятками вопросов о прошлом Уральских гор. При этом у него выявились недюжинные познания, особенно в области палеогеографии Урала. Слушая своего собеседника, я не раз ловил себя на том, что знания Григория Вячеславовича зиждутся не на книжных истинах. Это было нечто более глубокое, как будто Гапенко видел то, о чем рассказывал. И, хотя многие его мысли находились в резком противоречии с официальными научными мнениями, я невольно соглашался с ним.
Прыжок в неизвестное
— Обращали ли вы внимание на странный рисунок на надкрыльях саранчи? Всмотритесь при случае. Вы увидите узор из пятен преимущественно квадратной формы, расположенных между скелетными трубчатыми образованиями — жилками, создающими опору крыла, — так начал рассказ о своих удивительных путешествиях Григорий Вячеславович Гапенко. Речь его была негладкой. Он часто сам себя перебивал. Обращался к нам с вопросами, но не ждал на них ответа.
— Так вот, существует давнее поверье, что саранча несет на себе ответ на сокровенные загадки жизни. Тот, кому удастся расшифровать знаки на ее надкрыльях, откроет вход в таинственное царство, получит власть над миром, станет обладателем несметных сокровищ и получит бессмертие.
Я не скептик. Знаю, что под вуалью легенд часто скрыта народная мудрость. Вдумаешься в легенду — и увидишь в ней глубочайший смысл.
Сколько бессонных ночей ушло на разгадку! Днем работа, а ночью опять и опять я всматривался в рисунок. Я мог, закрыв глаза, начертить этот причудливый узор. Порой мне казалось, что я уже нашел что-то. Но потом оказывалось, что я выдавал желаемое за действительное.
Понемногу стало кое-что проясняться. Ведь в расшифровке любой загадки надо прежде всего проникнуть в психологию ее составителя. Психологию! Вы понимаете — «психологию» насекомого!
Нам, потомкам теплокровных млекопитающих, чужда даже основа такой «психологии». И только Анри Фабру первому удалось расшифровать язык пчел. Ему удалось проникнуть в смысл языка танца — языка, основанного на ритме!
Вот эти рассуждения и явились главными предпосылками поисков закономерностей, поисков ключа к шифру.
Не буду вдаваться в детали. Поиски привели меня к расшифровке формулы того, что я назвал «законом движения во времени». Вам не понятно? Это — просто. Обычно мы все движемся во времени только в одну сторону. Движемся равномерно в будущее, считая при этом, что такая скорость и такой темп движения длились миллиарды лет. Мы свыклись с мыслью, что все это сохранится вечно.
Не кажется ли вам, что это нелогично? Мне кажется более обоснованным представление о переменном характере передвижения во времени. Такая предпосылка позволяет искать способы путешествий во времени. Она дает возможность подойти к поискам свершений экскурсий в прошлое и в будущее. Нет, не смейтесь! Это не перепев уэллсовской машины времени. Это поиски новых закономерностей!
Так вот мне удалось разгадать этот шифр! Удалось расшифровать формулу передвижений во времени! Вот смотрите. Я сейчас начерчу вам магнитный ключ к шифру, и вы сами сумеете вывести этот закон.
Хотя, нет! Рано открывать секрет. После того как я совершу свое второе путешествие, обещаю вам — все раскрыть. Да, да, второе! Не удивляйтесь. Я уже совершил этот прыжок в неизвестное!
Я пока не буду вам раскрывать детали. Они помогли бы любому проникнуть в этот секрет. Расскажу лишь о последствиях практического освоения формулы.
Начало опыта поразило меня своей неожиданной цветовой гаммой. Это была невероятная по яркости, быстро пульсирующая смена красок. Небо то заливалось пурпурно-малиновым светом, то становилось изумрудно-зеленым или оранжево-желтым. Ярчайшие краски спектра сливались в полосы и дуги.
Словом, происходило то, что можно видеть, наблюдая сильнейшие полярные сияния. Только удесятерите все эти цветовые