Павел затосковал. Повисло тяжелое молчание. Минуты через три следователь его нарушил.
— Ну все. Официальная часть закончена. Хотите, я угадаю, о чем вы сейчас думаете? — проницательно глядя на Павла своими бараньими глазами, вкрадчиво и ласково проговорил он.
— Ну?
— Сейчас, в эту минуту, когда вы накануне гибели, более всего вам хочется… Прошу вас, сосредоточьтесь! Вы думаете: «А хорошо бы сейчас где-нибудь за городом хряпнуть рюмочку водочки в компании хорошеньких девиц». К примеру, Ириши и Ольгуши. А? Верно, дружище? Угадал?
— Мне хочется покоя, — тихо ответил Павел и закрыл глаза. — И не касайтесь дорогих для меня имен своими равнодушными устами.
— Покоя? — откуда-то издалека донесся голос следователя, и вслед за этим тот же голос исполнился тепла, заботы и участия и по-хозяйски властно распорядился: — Воспаление головного мозга. Полный покой. Режим строгий, постельный.
— Куды ево? — спросил кто-то посторонний и равнодушный.
— В шестую палату, — не задумываясь, приказал голос.
Пожар в коммуналке
Пока Родионов Павел, выйдя из реальности, блуждал в загадочных виртуальных пространствах, в настоящей жизни происходило вот что. Было позднее утро. Полковник Сухорук, уставший после часовой пробежки в парке, пешком возвращался домой. Завернул за угол, взглянул на дом и приостановился. Затем побежал тяжелой рысью.
Во дворе стояли две пожарные машины, вокруг суетились люди, разматывая серые шланги, а из разбитого оконца общей кладовой на первом этаже, где спокон веку жильцы хранили старые газеты, сношенную обувь, тряпки, поломанные стулья и всякий прочий житейский хлам, — валил серый дым, и время от времени оттуда вымахивали бледные языки огня.
— Полковник! — радостно приветствовал его Юрка Батраков. — Вовремя ты поспел! А у нас, вишь, пожар, — пояснял торопливо и весело. — Это чернокнижник, его работа! Бегал все, предупреждал всех. У нас, кричит, пожар, спасайтесь!.. Я, главное, с похмелья, не пойму, в чем дело, а он крикнул и убежал наверх, к дантистам. Я окно выбил сдуру и сиганул прямо в майке. Хорошо, штанов по пьянке не снял, в штанах спал.
— Ты-то что веселишься? — рассеянно оглядываясь, укоризненно сказал полковник.
— Так пожар же, говорю, Кузьма Захарович! Вся Россия полыхает! Бор сожгли, а соловушек по гнезду плачет.
— Это ты хорошо сказал, — одобрил полковник. — Бор сожгли, а соловушек по гнезду плачет. Это хорошо.
Ударили струи брандспойтов, милиция стала отгонять любопытных. Толпа подалась ближе к улице. Галдели бестолково, бегали беспорядочно, собирались в кучки и рассыпались.
Кричал и Степаныч в толпе, возбужденно жестикулируя, цепляя пробегающих за рукава:
— У нас на целине фейерверк, чтоб мне провалиться! Сорок лет великого Октября! А тут Чумаков и высунься на собрании: выдать мне, говорит, сорок ведер солярки! Ох, отчаянный был мужик! Ближе, чем на триста метров, подойти не могли. Фейерверк! Вот то был пожар так пожар! Сорок лет великого Октября. Всем пожарам пожар. А это что? Тьфу…
Действительно, ничего серьезного не произошло, и возгорание было ликвидировано в пять минут. Сгорели только старые газеты, обуглились обои в темной кладовой да чуть подкоптилась обшивка над окном снаружи дома.
Пожарные оторвали несколько досок вагонки, вывернули зачем-то три листа жести на крыше, залили кладовую водой и утащили в суете статуэтку «Охотник с собакой» и бронзовый подсвечник из комнаты профессорши Подомаревой.
Вернувшись в дом и погалдев на кухне, жильцы успокоились и постепенно разбрелись по комнатам. И совершенно напрасно они успокоились. Очень скоро выяснилось, что последние события оказались намного страшнее, чем можно было предположить, и виною всему оказался — запах. Запах пожара и разора пополз по всем ближним кварталам, притягивая случайных прохожих, заставляя их делать крюка и заворачивать к обожженному дому.
Первые неприятности начались на другой же день, когда большинство жильцов неосмотрительно покинуло дом, отправившись в ЖЭК с коллективным заявлением о невозможности проживания в обгорелом строении, о скорейшем предоставлении всем отдельных квартир и тому подобном. Их успокоили, пообещали принять меры, но не ранее, чем через полгода, пока не достроится новый дом на окраине Москвы.
Но запах пожара, страшный, пробудивший атавистические инстинкты, расходился кругами и, кажется, достиг уже Садового кольца.
К их возвращению половина стены была уже зверски ободрана неизвестными злоумышленниками. А когда взбудораженные жильцы сунулись в кладовую, то долго молчали, глядя в земляную яму, — пол бесследно пропал.
Долго сидели на кухне, натащив туда стульев из комнат, судили и рядили о происшедшем. Пили общий чай. Решено было дежурить по очереди, просить, чтобы установлен был возле дома милицейский пост, потребовать от ЖЭКа срочного ремонта. Один только Макс Ундер молча сидел в дальнем углу, не принимая никакого участия в обсуждении общей беды, и, только когда все поднялись, чтобы разойтись по комнатам, тихо и страшно произнес:
— Не устоит дом.
— Что? Как? Что сказал? — послышались голоса.
— Что сказал, то сказал. Ненавижу вас! — И Макс Ундер, ссутулившись, глядя в пол, вышел из притихшей кухни.
— Его работа! — пояснил Юра, когда шаги стихли. — Да еще чернокнижник, тот тоже мог. У него вещей нет, книги одни, что ему пожар. Рукописи не горят.
— Но предупреждать же надо! — возмутилась Стрепетова. — Мы бы тоже вещи к родственникам увезли. Сгореть же могли вещи.
— А дантистам-то каково! — мстительно сказал Юра. — Вот где добра-то народного, один рояль чего стоит!
— Съехали твои дантисты! — перебила баба Вера. — Днем еще съехали, вон ее спроси, — кивнула она в сторону Подомаревой. — Те супостаты стены рушили, а эти свой живот спасали.
— Предатели! Их бы в военное время да у этой же стены! — бухнул Кузьма Захарьевич.
— Им что, дантистам этим, им квартиры на Чистых прудах обещаны, в самом центре, а нас всех в Матюги упрут, — напомнила баба Вера.
Что-то вдруг ударило в стену, послышался треск отдираемой вагонки, глухие воровские голоса.
— К бою! — приказал полковник и схватил с плиты сковородку. Все быстро разобрали оружие и цепочкой вслед за Кузьмой Захарьевичем Сухоруком двинулись наружу. В руках у Степаныча почему-то оказался веник, который в уличных сумерках гляделся громадной неясной алебардой. Юра нес чугунные гантели магнитогорского литья.
На улице полковник знаками приказал войску разделиться. Основная сила двинулась вдоль стены, человек пять пошли в обход, возглавляемые Стрепетовой.
— В случае чего орите что есть мочи, — напутствовал полковник.
— И ты, старуха, иди с ними, — велел Степаныч Подомаревой. — В бою всякий клок дорог. А я тут с крыльца корректировать буду.
Что-то тяжко обрушилось в стане врагов, там глухо заматерились. Полковник кинулся вперед, за ним, натыкаясь и хоронясь в темноте друг за друга, двинулось все ополчение.
В сыром тумане светились далекие фонари, желтели