Громадная, увеличенная туманом фигура полковника нырнула за угол, и тотчас же раздался его трубный голос:
— Стоять! Ни с места! Руки за голову!
— У-гу-гу-гу-гу! — по-индейски хлопая себя ладошкой по губам, взвыл Юра. И заполошно где-то далеко за домом отозвались, завизжали женщины.
— Атас! — крикнул чужой воровской голос. — Менты сзади!
Глухой шум борьбы послышался оттуда, где кричал полковник. Степаныч бросился в темень наугад и сразу же налетел на какой-то жирный проворный куль, упал на него сверху и, откинув в сторону веник, вцепился пальцами кулю в горло. Куль взвизгнул и коротко цапнул Степаныча зубами. Он неожиданности Степаныч расслабил хватку, и куль, не переставая визжать, метнулся прочь, и тут же кто-то ударил Степаныча по спине тяжелой гантелей, в глазах у него потемнело.
Степаныч успел подивиться неожиданному эффекту — все вдруг стало видно ему как днем, и посреди сражения высился полковник, вздымая к небу дымящуюся сковородку. Он увидел старуху Подомареву, бессильно запутавшуюся в кусте сирени, и пляшущих вокруг куста женщин. Увидел позади себя пригнувшегося в позе гориллы Юру, и последнее, что он увидел — четыре сутулых фигуры, драпающих с поля боя. В ту же секунду потерял сознание, но успела еще промелькнуть в его меркнущем мозгу удовлетворенная мысль: «Наше племя сильное! Много-много…»
Очнулся на табуретке в кухне.
— Жив старик! — сообщил Кузьма Захарьевич. — Сто лет проживет. Молодец!
Все жильцы тесно толпились у стола, галдели радостно и возбужденно. Юра со стаканом красного вина подскочил к Степанычу:
— За победу!
Выпили все, даже старуха Подомарева из своей фарфоровой чашки. Полковник пил стоя, с локтя. Голова его была перевязана полотенцем, лицо багрово пылало.
— Друзья мои! — прогремел он, утерев губы. — Соратники… — голос его пресекся, он сглотнул и продолжал душевно: — Что же мы раньше-то? Собачились, клеветали друг на друга, враждовали, можно сказать. Но перед лицом опасности, в смертельный миг… Спасибо всем! Как старый солдат…
Голос его еще раз пресекся, он махнул рукой и отвернулся. Все деликатно отвели глаза.
— Прости меня, что я тебя старухой обзывал! — решительно подошел Степаныч к Подомаревой и низко поклонился.
— Виват! — крикнул Юра. — Пей до дна!
И пошло веселье своим чередом.
— Он на меня с ломом, чтоб его! — кричал Юра. — А я гантелей ему по спине. Крякнул только, подлюка, и пополз куда-то. Надо утром проверить, нет ли трупа.
Постепенно веселье пошло на убыль, спели еще несколько песен. Хорошо прозвучал «Варяг», но особенно задушевно получилось «Враги сожгли родную хату…»
Утром следующего дня пили общий чай, ели общую снедь. Решено было идти с петицией к самым высшим властям, искать защиты и правды. Отправляясь в город, жали руки Степанычу и Максу Ундеру, которые оставались дежурить и следить за событиями.
Дом, таким образом, остался почти пуст.
И события не заставили себя ждать. Часов в десять Степаныч приметил неподалеку от дома троих незнакомцев, которые оглядывали дом и о чем-то оживленно совещались. Старик взял лопату и вышел во двор. Незнакомцы, косо глянув на него, замолчали и убрались за угол соседнего кирпичного дома.
Степаныч обошел поле боя — на месте ночной вылазки валялись оторванные грабителями доски, торчал в земле гвоздодер. Старик подобрал трофей, прихватил и веник, потерянный им накануне. Побродив вокруг, вернулся в настороженный полумрак дома.
— Ты подежурь тут, — сказал он Максу Ундеру, — а я, пожалуй, в милицию схожу на всякий случай.
Ундер молча кивнул головой и отвернулся.
Неприятное предчувствие тронуло сердце Степаныча, но Макс Ундер угрюмо успокоил:
— Ступай, ступай. Это не зазрительно. Я — могила.
И Степаныч отправился в отделение. Долго и сбивчиво растолковывал позевывающему сержанту суть дела, наконец сержант отмахнулся:
— На фига ты мне тут навязался? Без тебя забот по уши. Бандитизм вон, зарплата — копейки. А по вашему дому помочь не можем, тут безнадежно. Знаю я эти старые дома, все погорели, и везде картина одна и та же — растащили мгновенно по бревнышку. Пожар, как тут удержишь мародера? Мой совет — срочно увозите вещи к родственникам, знакомым. Дом обречен.
Когда полковник Сухорук возвратился, дом был уже полностью, со всех сторон ободран, — беззащитно светились янтарные обнаженные бревна с торчащей паклей из пазов. Тяжело груженный КамАЗ отваливал от крыльца.
Полковник хотел было кинуться наперерез, но увидел вдалеке у кирпичного дома посередине тротуара свое красное любимое кресло, а на нем старика в соломенной серой шляпе и круглых очочках, похожего на профессора из старого советского кино. Профессор отдыхал, сидя прямо, положив руки на набалдашник трости. Кузьма Захарьевич закричал и, оставив грузовик, бросился выручать мебель. Профессор немедленно подхватился, накинул на плечо веревку и потащил тяжелое кресло, упираясь и скользя тростью по асфальту. Трудно сказать, на что надеялся, уползая от стремительной погони. В несколько прыжков полковник настиг похитителя:
— Стой, ворюга! Отдай вещь!
Старик, казалось, был совершенно глух, упрямо тащил добычу, не обращая никакого внимания на крики. Тогда Кузьма Захарьевич забежал вперед и, сжав кулак, сунул его к носу старика. Тот, не глядя на него, двинулся в обход, как обходят столб или мешающее дерево.
— Вот же жлоб! — удивился полковник. — Вот же порода!
Чудной профессор продолжал тащить кресло. Он был багров, на его жилистой шее вздулись вены, как у бурлака. Кузьма Захарьевич на ходу принялся отвязывать узел на веревке, веревка ослабла и соскользнула с кресла. Старик, не ускоряя шага, двигался в прежнем направлении, потом завернул за угол и пропал, утаскивая пустой конец веревки. Кузьма Захарьевич поволок свое кресло обратно.
В дому кипела работа, бродили чужие люди, роясь в развалинах. В клубах пыли сновали мужики в строительных робах, выносили сухие бревна, доски, рамы. На том месте, где еще утром была комната Макса Ундера, зияло совершенно пустое пространство. Полковник, оставив кресло на крыльце, бросился в клубы пыли.
— Прекратить! — кричал он, задыхаясь. — Здесь частная квартира.
— Вира! — в рифму скомандовал хриплый бригадирский голос.
— Стой! Нейди! Майна! — протестовал Кузьма Захарьевич, цепляясь за брезентовый рукав командующего.
— Руки! — огрызнулся хмурый бригадир. — Комната продана, есть расписка. Остальную часть не рушим. Прием окончен.
— Продал, поганец! — ахнул полковник. — Вино мое пил, хлеб ел.
Кузьма Захарьевич медленно вышел на крыльцо. Голова шла кругом.
Кресла на крыльце не было.
И снова, как будто во сне, как при явлении ложной памяти, увидел свое кресло на том же самом месте — посередине тротуара. И опять на нем, выпрямив спину, отдыхал профессор в шляпе, положив руки на набалдашник трости. Кузьма Захарьевич