В Георгиевском соборе сохранились гробницы княгини Ефросинии — матери Александра Невского и его брата князя Федора. Примечателен Юрьевский монастырь еще и романтической историей, связанной с именами настоятеля архимандрита Фотия и знатнейшей его покровительницы графини Анны Орловой-Чесменской, дочери Алексея Орлова, любимца императрицы Екатерины II. Близкий к петербургскому высшему свету отец Фотий пользовался дурной славой. Пушкин издевался над ним в своих эпиграммах. Однако Фотий обладал почти гипнотической силой внушения и своими проповедями смог увлечь определенную часть экзальтированного и склонного к мистицизму светского общества. Красивый и велеречивый монах пользовался несомненным успехом среди петербургских дам.
Когда в 1822 году Фотий был назначен в оскудевший к тому времени Юрьев монастырь, за ним последовала графиня Орлова. Несметно богатая женщина тратила на монастырь своего духовного друга миллионы, и монастырь заново отстроился и засиял золотом. Тщеславие настоятелей монастыря дошло до того, что они затеяли возвести новую колокольню, которая по замыслу, как говорят, должна была стать выше колокольни Ивана Великого. Будто бы поэтому Николай I вычеркнул один ярус из проекта архитектора Росси.
Сердечная дружба Орловой и Фотия продолжалась много лет. Графиня построила себе неподалеку от монастыря двухэтажный дом, к которому еще и сейчас ведет дорога, обсаженная вековыми ивами. И после смерти графиню Анну похоронили рядом с Фотием. Их мраморные саркофаги стояли рядом в одной усыпальнице. Но вот тут-то и начинается зловещая тайна. После кончины Фотия Орлова продолжала осыпать монастырь щедрыми дарами. Однако она не симпатизировала преемнику Фотия архимандриту Мануилу, отличавшемуся откровенной алчностью и стяжательством. Решившись, наконец, окончательно покинуть монастырь, графиня Орлова на прощанье пришла помолиться у гроба своего друга. Она приняла причастие, вкусила из поднесенной чаши просфору, омоченную в красном вине, что символизирует тело и кровь господню, присела отдохнуть после долгой молитвы и тут же в церкви умерла. Внезапная смерть графини была загадочной, вокруг нее плелись мрачные слухи: уж больно невыгодно было монахам смириться с уходом столь богатой и щедрой покровительницы.
Разгадка пришла в 1934 году, когда была вскрыта гробница Орловой. Тело ее оказалось в странном положении: одно плечо выше другого, руки разбросаны, седые волосы растрепаны, а черное платье на груди изодрано в клочья. Мнимо усопшая очнулась в гробу.
Раскрывалась картина чудовищного злодеяния. По всей видимости, во время причастия, самого священного христианского таинства, в святых церковных стенах графиня была отравлена. Убийца-монах, не рассчитав дозу, дал либо слишком мало яда, и несчастная, впав в летаргию, очнулась в гробу, то ли слишком сильную дозу снотворного, и вместо недолгого забытья, которое можно было бы истолковать как знамение, наступила глубокая прострация, неотличимая от смерти. В любом случае налицо злодейство. Стоит вообразить себе чудовищный ужас пробуждения в глухом и тесном гробу.
На тот, правый берег Волхова меня перевозят в большой и глубокой лодке случившиеся у причала ильменьские рыбаки. На зыбкой волне от мотора долго дрожит просвечиваемая утренним солнцем монастырская колокольня. На свежем лугу пасутся палевые телята, за ними гоняется пастушок, сверкающий хлорвиниловым плащом, похожим на фантастические одежды марсиан из «Аэлиты».
Луговая приильменьская пойма сплошь изрезана протоками, каналами, речонками, налитыми до краев прозрачными ключами: тут и Ловать, и Шелонь, Мшага, Псижа, Пола, Полисть, Порусья, Перерытица, Переходь, Полиметь. Неоспоримо главенствует между ними Волхов, по старому Мутная река. С заброшенной песчаной насыпи далеко виден извилистый Волховец. На нем стоят тяжелые и черные от смолы рыбацкие баркасы, с уже поднятыми на мачтах прямоугольными серыми парусами, сработанными из сурового льняного полотна.
За густоцветущим картофельным полем неожиданно просто поднимается Нередица. Это похоже на воскресение из мертвых. Церковь Спас-Нередица была расстреляна прямой наводкой фашистами, гнездившимися в Юрьевом монастыре. Очевидно, стреляли с запада и именно поэтому уцелели под развалинами восточные стены. Как только врага отогнали от Новгорода, немедленно начали расчищать священные для нашей культуры руины, а вскоре над всем тем, что осталось, поставили деревянный шатер.
Когда разбирали завалы, бережно собирали каждую крупицу, каждый осколок старой кладки. Все легло обратно в стены, когда, скрепив их скрытой арматурой, новгородские архитекторы и реставраторы начали бережно наращивать разрушенное, выводить своды, перекрывать куполом центральное перекрестье. И снова поднялось из небытия чарующее творение древнего искусства. Все это мелькает передо мной, пока я поджидаю на крыльце бревенчатой избушки сторожа, взявшегося впустить меня внутрь Нередицы. Солнечный день наряден, сверкают ровненько сложенные березовые дровишки и нестерпимо красным горит над ними ветка калины. Резное крыльцо избы, поставленной на высокий подклет, ведет в бревенчатый прируб. Здесь кисловато и вкусно пахнут уже привядшие веники, стоит кадка с водой. Сторожиха расчесывает в чистой избе льняные волосы своей внучки. Все удивительно патриархально, если бы не висящий на крыльце синий пластмассовый хула-хуп. После больших и парадных княжеских храмов интерьер Нередицы привлекает своей скромностью и простотой. Количество столбов уменьшилось на два, уже нет пристроенной сбоку башни с парадной лестницей, ведущей на светлые и широкие хоры. Хоры вообще устроены теперь на бревенчатом настиле. На них можно взобраться по узкой, проделанной в толще западной стены лесенке. Спас-Нередица тоже была княжеским храмом, но, возведенная в самом конце двенадцатого века, эта церковь вместе с Аркажской церковью знаменовала собой решительный стилистический поворот в новгородской архитектуре.
В одиннадцатом столетии в новгородское искусство из Киева был принесен тип многостолпного и многоглавого великокняжеского храма, подтверждающего теснейшие духовные и практические связи Древней Руси с христианской Византией. Именно на этом этапе строился Софийский собор и мастер Петр возводил свои гладкостенные гиганты. Потом на смену торжественным громадам соборов пришли церкви уменьшенных размеров. Их внутреннее пространство членилось уже не шестью столбами, а только четырьмя; многоглавие сменилось одноглавием, полукружия абсид еще плотнее слились с общим объемом здания. Церковь нового типа стала представлять собой очень компактный каменный куб, завершенный одной главой шлемовидной формы. В. Н. Лазарев усматривает в этой эволюции освобождение от давления вкусов княжеско-боярской верхушки, усиление местных тенденций, сближение каменного зодчества с исконным на Руси деревянным строительством. Основой деревянных древнерусских строений была «клеть». Из рубленых