Фрося Ионовичиха, или Агариха, была почти ровесницей Поли, может, на пару лет младше. А вот супруг её, Игнат, был значительно моложе. Женился на Фросе он, будучи ещё совсем молодым парнем, юным даже. Фрося же к тому времени была, скажем так, девушкой в годах. Игнат почти до самой женитьбы всё ещё пас коров. Как мы уже упоминали ранее, основное занятие мальчишек, подростков и даже юношей в ту пору было — пасти скот. Фрося, зная, что будет выходить замуж, попыталась навести справки у хозяйки, чей скот он пас в то лето: «Как там наш Игнат?» И та без всякой задней мысли, возьми да и скажи: «Вон на коровах верхом всё время катается» (озорничает на пастбище — слишком уж юн).
У Игната было несколько сестёр, все старше его и ещё незамужние. Видно, они не очень одобряли брак своего младшего брата. И когда невестка Фрося поселилась у них в доме, недолюбливали её. Она же привезла с собой, как было положено, куфар-сундук с приданым. И он был настолько тяжёл, что несколько крепких мужчин его с трудом сняли с воза и внесли в хату. Считалось, тяжесть сундука свидетельствует, что у невесты припасено много всякого добра, то есть невеста богатая. Сестёр Игната очень интересовало — что же у неё там в сундуке, что он оказался таким неподъёмно-тяжёлым. И однажды в её отсутствие они всё же вскрыли куфар и посмотрели его содержимое. И оказалось, что никакого добра-богатства там не было, а лежали большие камни-валуны, которые и придавали этому куфру вес. Правда это или досужий вымысел — нам неизвестно.
У Фроси с Игнатом вскоре родился сын, назвали Яковом. И это был единственный ребёнок, больше детей у них почему-то не было. Фрося на людях была очень речистой, язык был подвешен неплохо. Умела и рассказать, что интересно; для содержательности, красочности могла, как говорили, и с три короба наврать. К мужу относилась не слишком уважительно, при случае могла даже и побить его, может, оттого, что была значительно старше годами. Например, могла побить, как рассказывали, за то, что съел её любимое лакомство — горелики, или горелки. Это сверху подгоревшая на огне картошка. Например, ставили вариться в печку картошку в горшке, чугунке или даже кастрюле. Накладывали её с верхом, но крышкой не закрывали. От открытого огня верхние картофелины подгорали, верх их становился чёрным как уголёк. И вот Фросе такой картофель очень нравился, был любимым её лакомством. Видно, нравился он также и супругу Игнату, потому что, случалось, он съедал его первым. Или же делал это нарочно, чтобы досадить супруге. За это она могла его и побить. И даже, утверждали сёстры Игната, её золовки, рассердившись, не просто била супруга, а побьёт, свяжет и закатит под кровать. И те, приходя к ним домой, не раз наблюдали такую картину: связанный Игнат лежал под кроватью.
Сама же тоже жаловалась на золовок. Был как-то период, когда муж Игнат дома отсутствовал. И в войну его дома не было. (Агариха — та, которая перед немцами сказалась больной, произнося: «Кран к-кранк».) Иногда звучала такая фраза: «Был в плену», но как и где, непонятно. Или его ещё до войны успели призвать на службу и, участвуя в боевых действиях, попал в плен. Или же его призвали ещё до прихода советов в 1939 году в польскую армию, неизвестно… Только была почему-то Фрося одна и маленького Якова, уходя куда-нибудь по делам, отводила к тёткам — сёстрам Игната. «Прихожу, — говорит, — обратно, дело было зимой, а он бегает вокруг хаты раздетый». Дескать, тётки взяли и выгнали его из дома на улицу. Также она рассказывала, что в отсутствие мужа в зимнюю пору не было дров у них, не было чем топить печь. Ей самой надо было добывать дрова. И повадилась она тогда ломать плот у какого-то заможного хозяина, разбирать его изгородь-плетень. Тот однажды выскочил из дома — и к ней. Хотел уже драться, но вдруг увидел, что она по снегу, по морозу босиком сюда пришла. И такое его тогда охватило чувство жалости и сострадания, что он сменил гнев на милость и сам этот свой плетень стал ломать. Наложил ей в дерюжку и сам же подсобил взвалить ей на плечи: неси, мол, топи печь, грейся. Дескать, вот так было, что чужие люди над ней сжалятся, а родные сёстры мужа даже и близко ничем не помогали, ещё и ребёнка выгонят на мороз раздетого, разутого. Хотя в эти её рассказы мало кто верил, слишком они были какими-то неправдоподобными. Знали, что она здорово умеет присочинить.
Однажды Поле пришлось с Фросей Ионовичихой вместе отправиться, скажем так, просить милостыню. А было так. Уже после войны случился какой-то год неурожайным и потому голодным, есть было нечего. Поля и Фрося решили попробовать пойти по людям в другие сёла, авось удастся раздобыть из съестного. Решили не вместе, а по отдельности заходить в хаты и просить подаяние.
Вот заходит Фрося и начинает: «Ох, вы ж мои хорошие! Ох, если вы нам не поможете, то мы с голоду погибнем. И идти уже больше некуда. Только вы нас и выручите!» И так разжалобит, произведёт впечатление на тех хозяев, что в любом случае выйдет от них не с пустыми руками. Она умела придобриться, была как артистка в подобных ситуациях. Вот заходит Поля в хату. Там хозяйка как раз достаёт из печи большой чугун с варёной картошкой. Поля просто начинает спрашивать: дескать, может, что у вас есть из продуктов, не дали бы вы нам немного. Объясняет, что, мол, голодаем и всё такое. Хозяйка в ответ недовольно:
— A-а, много вас тут таких шляется. На всех вас не напасёшься.
Полина постояла, неловко потопталась и, решив не сдаваться, продолжала:
— Может, хоть кусок хлеба есть, то дайте.
— Ага, хлеба, — нашлась тут же хозяйка, — а хлеб что, даром достаётся? Самим есть нечего, а тут ещё ходят всякие, готовы изо рта последний кусок вырвать.
— Да вон у вас картошки огромный чугун, можно ж дать хоть пару картофелин, — обратила Поля её внимание, чем ещё больше разозлила хозяйку.
Та со злостью бросила:
— А тебе какое дело, что у нас есть! Нечего шляться, попрошайничать, надо своё иметь! А то попривыкли: работать не хотят, а ходят — дайте им… Пусть бы мне кто так дал.
Полине подобное было слушать ужасно стыдно. Она выскочила оттуда вся красная от стыда. И решила больше никогда не