А однажды с Фросей из Лахвы в Кожан-Городок домой шли Анна и Соня, которая тогда была ещё подростком. Конечно, есть хотелось всем им троим. И вот по дороге повстречался им мальчишка-пастушок, примерно ровесник Сони, который уплетал за обе щеки краюху хлеба. Фрося Агариха тут же подошла к нему и сказала: «Ой, сыночок, коб ты здороу быу, дай и этой девочке хоть кусок хлеба, поделись с нею. Бачыш, як она уже совсем ослабела, едва ноги переставляе, и до дому не дойде». И тот послушно переломил краюху надвое и протянул Агарихе. Та, когда отошли несколько подальше, этот кусок разделила ещё на три части: себе, Анне и Соне.
В связи со всем этим возникает вопрос: почему у одних просить подаяние получается легко и непринуждённо, а другим стыдно и неловко? Здесь, конечно, нужна известная доля некоего артистизма, актёрства. Тогда будет возникать ощущение, что это уже не я сам выпрашиваю, этакий жалкий и несчастный, а просто играю такую роль. И даже если ничего мне не дадут, отругают или даже выгонят взашей, то «удар» придётся как бы не по мне, а по этой маске, личине, которую я якобы надел на себя в тот момент.
Если же к подобному относиться слишком серьёзно, прямолинейно, то неудача, отказ или пристыжение сильно заденут твоё самолюбие. Вот почему у других это не получается: они подходят к этому слишком серьёзно, прямолинейно. А здесь должна быть некая доля актёрства, игры и даже лукавства.
Сын Фроси — маленький Яков, вспоминала потом Ева Скарабеева, когда бывали у них в хате на вечёрках, среди зимы задавал матери какой-то странный вопрос: «Мамо, а через сколько часов лето будет?» Что интересно: не через месяцев, недель или даже дней, а именно — часов. На что мать, отмахиваясь от глупого детского вопроса, отвечала: «Ой, сыночек, не знаю, не знаю».
Будущая жена Якова, Вера, была родной сестрой Максима Симонова, друга Бориса, в детстве дружила с Евой и Соней. Про неё тоже много чего рассказывали интересного. Например, однажды в детстве был такой случай. Зимой отец её ездил за дровами. Возвратился вечером домой, вошёл в хату и положил на лавку топор. Металл топора за целый день намёрзся на морозе и в тёплом помещении сразу же стал белым от инея. Вера, будучи девчушкой любопытной, сначала потрогала этот побелевший металл пальцем, а потом взяла и приложила к нему язык. И язык сразу же прилип, так что и не оторвать. Единственное средство, как спасти ребёнка в такой ситуации, — лить на железо топора тёплую воду. Но тёплой воды, как назло, тогда в хате не оказалось. Что делать? Ведь в то время воду можно было согреть, только растопив печь. Но это же очень долго — пока её растопят дровами, да пока вода согреется, без языка ребёнок останется за это время. И пришлось кому-то из взрослых в таком случае мочиться прямо на топор, чтобы спасти ребёнка. Рассказывали, что Вера учила собаку петь. Многие не верили этому, но Ева Скарабеева сама была свидетелем. Запевает, например, Вера песню «Распрягайте, хлопцы, кони». И собака действительно в такт этому мотиву начинает подвывать. Вот так было.
В своё время Вера вышла замуж за Якова Ионовича. Муж её ездил в Лунинец, работал там шофёром, а она оставалась дома со свёкром и свекровью. Зимой те отправлялись за сеном, за дровами. Не лошадью, а так — брали санки в руки и везли их самостоятельно — туда порожняком, обратно — с грузом. Когда были организованы колхозы, лошадей у людей уже не было, не разрешали держать. Брали они и невестку с собой, чтоб помогала. Первое время и она отправлялась с ними, а потом что-то стала недомогать. Однажды собрались они, как обычно, ехать за сеном. А сено теперь в зимнюю пору добывали так. Когда колхоз возил грузовиками и тракторами сено с сенокоса себе на колхозный двор, то, не слишком хорошо увязанное, оно на ухабистой дороге, случалось, падало. Где по чуть-чуть, а где и целая охапка могла упасть. «Охотники за сеном» его тут же подбирали, сгребали граблями и укладывали на свои санки. За целый день таким образом сена можно было и насобирать. Так вот, собрались тогда свёкор и свекровь Веры за сеном, а невестка что-то совсем занемогла: обвязала голову платком, легла в постель, стонет, головы поднять не может.
«Ну, совсем разболелась, — решили родители мужа, — отправимся сами; бедная невестка, сегодня ей как-то особенно нездоровится». И отправились. Уже далеко успели отойти от дома, но вынуждены были вернуться: хватились, что верёвку забыли, нечем груз будет увязывать. И то ли зашли в хату, то ли решили глянуть в окно: дескать, как там бедная невестка. И были очень удивлены: она за это время уже успела растопить печь, достала сало, яйца, сметану, тёрла картофель, чтобы приготовить себе картофельную бабку. Оказывается, прикинулась больной, а сама в их отсутствие решила хорошо отдохнуть и вкусно поесть.
Впоследствии про неё в местечке говорили так: дескать, если встретишь Веру, идущую из центра села, и спросишь у неё, открыт ли магазин, и она будет уверять, что открыт, знай, смело можно разворачиваться и идти обратно: в действительности магазин будет закрыт. Если же скажет, что закрыт, мол, зря не идите, в таком случае магазин обязательно будет работать.
Вот с ними-то, с этой семьёй, у Скарабеевых, по возвращении тех из Кургана в Кожан-Городок, вышел конфликт из-за земли, из-за огорода.
34
Ближе к концу 1953 года председателем колхоза в Кожан-Городке стал некто Конотопов (его называли Конотоп). Очень суровый был руководитель, если не сказать большего. Он был из так называемых тридцатитысячников. Уже после смерти Сталина, в сентябре 1953 года, прошёл пленум ЦК КПСС, на котором решено было послать 30 тысяч коммунистов с предприятий на руководящие должности в колхозы. Считалось, особенно нуждаются в таких руководителях хозяйства, относительно недавно образовавшиеся в западных районах страны. На тех землях, которые до войны входили в состав буржуазной Польши.
Конотоп был человеком властным, волевым, не желавшим признавать никаких возражений со стороны подчинённых. Считал, что надо твёрдой рукой навести порядок и дисциплину во вверенном ему хозяйстве, да и во всём Кожан-Городке заодно. Жители его даже боялись. Сказать по правде, был он человеком жестоким. Носился на коне по полям. И, если увидит, что кто-то с колхозного