Вообще, собственным домашним хозяйством сам Захар занимался мало, больше его супруга. Во-первых, не было у него и времени для этого, как говорится, от темна до темна на работе — уходил рано, а возвращался поздно. Когда заканчивалось рабочее время, была возможность что-то закалымить. (Калым на шофёрском жаргоне — «левые» заработки: кому-то что-то отвезти, привезти.)
Оказывал Захар, скажем так, транспортные услуги и своим односельчанам, когда приезжал грузовиком домой с работы. Кто обращался к нему, никому не отказывал. Как мы уже упоминали, жили люди тогда небогато, деньги особо не водились, поэтому расплачивались так. Кто соглашался отработать — помочь по хозяйству: дрова пилить-колоть, сено косить, картошку копать и прочее. Захар по этому поводу даже любил хвастаться: дескать, у меня руль и косит, и дрова колет, и картошку копает, и корову пасёт. А кто, бывало, расплачивался и бутылкой. По этой причине Захар постепенно пристрастился к выпивке. Естественно, это очень не нравилось супруге. Особенно её неприятие вызывала выпивка где-то в компании с друзьями. Она говорила так: «Захар, заработал ты свою бутылку, хорошо. Я тебе и слова за это не скажу. Принеси домой, сядь за стол, выпей как человек в нормальных условиях. Дома всегда закусить чем найдётся. Если и опьянеешь — тут же и постель рядом, не будешь валяться под забором. А в компании собутыльников и пьяная драка может случиться, и что угодно…»
Нужно отдать должное Захару, он хоть и любитель был выпить, но голову не терял. Сёстры Скарабеевы по этому поводу, удивляясь, говорили: «Да, Захар Бондин любит выпить и выпивает регулярно, но он же не алкоголик. И на работе его ценят, и дома никогда не скандалит». Забегая вперёд, отметим, что, проработав всю жизнь шофёром, он никогда не бывал ни в одном серьёзном ДТП.
Любил Захар заниматься и рыбной ловлей. И удочкой ловил рыбу, бывало, что и бреднем, а иногда даже и сетью с лодки. Было у него и ружьё, немного и охотился. Но охотился больше не на зверя, а на диких уток — благо в пойме Цны и Припяти тогда их водилось очень много. Ещё интересная деталь. Если надо было заколоть кабанчика, сам он этим тоже не занимался, не принимал участия. Приглашал кого из мужчин-односельчан. Признавался: «Если бы из ружья застрелить, да с расстояния, то ещё мог бы. А так — колоть швайкой или резать ножом — нет, это не по мне». Так же и птицу домашнюю. Если надо было зарезать курицу, утку, гуся, он не резал ножом или не рубил топором голову на колодке, а стрелял из ружья. Супруга его потом жаловалась, что по этой причине вся птица у них во дворе пуганая, поймать, хоть бы и хотел, невозможно.
36
Где-то в конце 1940-х — начале 1950-х была свадьба в Язвинках у каких-то дальних родственников. Это родственники по линии Судиловских, потому что и Скарабеевы, и Бондины были приглашены. Запомнились такие детали, Анна Скарабеева рассказывала.
Уже вечер, свадьба в разгаре. Жених приехал за невестой, чтобы везти её в свой дом, в соседнюю деревню. Грузят на воз её приданое, на другие же телеги садится часть гостей, чтобы ехать в дом жениха и там продолжить гулянье уже поздно вечером. В обязательном порядке за невестой отправляются и её дружки, то есть девушки разного возраста. Это как бы почётная свита невесты, отличительный знак у них — приколотый на грудь бумажный цветок или даже крошечный букетик. Есть почётная свита и у жениха, состоящая из парней, их называли «маршалки». Отличительный знак — через плечо перевязывали или рушником, или куском полотна домотканого, или же куском магазинной новой материи.
И вот Анна Скарабеева была одной из этих дружек. Вечером стали садиться на телеги, чтобы ехать вслед за невестой. Села и Анна. И вдруг ей на колени пытаются посадить девочку лет пяти и говорят: «Бери-бери её, это тоже дружка!» Анна, конечно, не взяла такую «дружку», вернула тем людям. Отказалась брать с собой ребёнка и ответственность за него. Здесь удивительно то, что такого маленького ребёнка готовы были вот так в ночь глядя, без родителей отправлять неизвестно куда и неизвестно с кем. И спрашивается: «Что ему делать у чужих людей, без родителей, поздно вечером, в шумной суете свадьбы? Кто за ним смотреть будет?» Но вот было так, такой обычай.
Средней дочке Елены Бондиной Вале на той свадьбе запомнилось другое. Когда вечером жених приехал за Алесей, своей невестой, то её родня пела такую песню: «Сектимо да рубатимо, да Лесеньку не даватимо!» И так это звучало грозно, даже враждебно, по-деревенски грубо выговаривались слова, что невольно и правда страшно становилось за жениха и его друзей. Такое впечатление осталось у Вали.
Ещё про Валю Бондину рассказывали такое. Отправилась она и две сестры Скарабеевы, Ева и Соня, которым было тогда лет по двенадцать-четырнадцать, в Язвинки, к этим самым родственникам, где была свадьба. Марья — мать будущей невесты Алеси — взяла девчонок с собой в лес по чернику. В окрестностях Кожан-Городка, как мы знаем, настоящего леса не было. Возле самих Язвинок тоже его не было, но оттуда ближе к настоящему лесу, чем от Кожан-Городка. И вот отправилось тогда за ягодами много женщин из того села, не только Марья с девчонками. Добрались до леса, положили свои клунки на полянке и разошлись собирать ягоды. Делали так: насобирал ягод в небольшую посуду (по-местному — набирач) — литровую или полулитровую банку, кружку или небольшой кувшинчик, который висел у пояса, и высыпаешь в более просторную посуду — ведро, большой кувшин или корзину. Женщины время от времени возвращались к своим клункам, высыпали собранное, и постепенно их