— Он там, он там, хватайте его!
Эрколетто снова побежал; на этот раз в него не стреляли. Однако с помощью соседей его изловили и надели наручники.
Через два дня полицейские возвращаются. Я была спокойна, не зная, что дело возбуждено против меня тоже. Я открыла им без малейших опасений, не подозревая, что мне угрожают два года тюрьмы.
Полицейские ворвались и заставили меня мигом одеться. Я говорю:
— А я тут при чем? Эрколетто вы арестовали, а от меня чего вам надо?
На меня прикрикнули:
— Молчать! Следовать за нами!
Ребенка я поручила соседке.
— Прошу вас, присмотрите за Орландино, потом я за ним пришлю.
Она пообещала:
— Будь покойна, Тереза, я за ним присмотрю.
Это была женщина добрая, хотя и не очень опрятная.
Через неделю приехал брат и забрал ребенка в Анцио. Я находилась в заключении и сильно тосковала. Утешалась мыслью: «Там есть отец, он позаботится». Но через три дня Орландо тоже арестовали.
Из тюрьмы он мне написал:
«Дорогая сестренка, Орландино отправили в больницу Младенца Иисуса с подозрением на чесотку. Вытащи его оттуда, иначе он там погибнет».
Орландино и в самом деле схватил чесотку. Кто ее знает, как там присматривала за ним соседка! Видать, совсем не мыла, так как сама была грязнулей.
В больнице Младенца Иисуса его сперва обрили наголо, а потом спеленали руки и ноги, поскольку он непрерывно себя расчесывал. Это была мука адская. Все тело зудело, а он даже не мог почесаться. И дело никак не шло на поправку.
Я все просила Персикетти, инспекторшу по социальным вопросам:
— Разрешите мне взять ребенка сюда, там он пропадет!
Ходила я и к матери настоятельнице, умоляла:
— Дайте мне ребенка сюда, ведь тут в лазарете место найдется, разрешите мне его лечить как надо!
Чего я только не делала, чтобы заполучить Орландино или хотя бы узнать, как он там! А настоятельница только голову мне морочила, что-де будто он в полном порядке.
— А чесотка? — спрашивала я. — Прошла чесотка?
— Врачи установили, — сказала мне Персикетти, — что у вашего ребенка что-то неладно с сердчишком.
— Как, — говорю, — с сердчишком? Что с ним?
— Да так, — говорит, — пустяк, но, может, придется даже сделать маленькую операцию.
Я совсем потеряла голову. А вдруг он умрет? Ведь ему всего три годика, моему малышке! На самом же деле у него ничего не было. Но об этом я узнала уже потом. Говорили мне так по чистой злобе.
К концу месяца я скопила двенадцать тысяч лир. Я стала работать в картонажном цехе, нарезать открытки. Сначала меня приспособили к разрезальной машине. Вжик-вжик — нож опускается как молния и разом нарезает тысячу листочков. Однажды одна кретинка, по имени Мариелла, в шутку толкнула меня, и я чуть было не лишилась обеих рук.
Тогда я устроила скандал и заявила, что на этой машине работать не буду, что это слишком опасно. Мне было сказано, что если я хочу работать, то должна оставаться при машине, а если нет — то вали на все четыре стороны, только больше не заработаешь ни лиры. И я, чтобы хоть что-то заработать, осталась. Но страх перед этой бумагорезкой у меня не прошел. К концу месяца я заработала нервное истощение и головную боль. Тогда меня перевели на клейку конвертов.
На заработанные двенадцать тысяч лир я купила две красивые тряпичные куклы со стеклянными глазами и косами. Иду к Персикетти и прошу передать их Орландино на крещение.
— Конечно, конечно, Тереза, — говорит она, — послезавтра я зайду и отнесу их малышу.
Но только я ее и видела. Она не пришла ни в первый день Нового года, ни на крещение. Я потратила зря деньги, а куклы остались лежать под кроватью в коробке из-под галет.
Иду к монахине. Говорю:
— Завтра крещение, и я бы хотела передать эти куклы моему племяннику, который находится в больнице Младенца Иисуса.
А она говорит:
— Нет никакой нужды, там в больнице игрушек тьма-тьмущая. Там всего довольно, и дети ни в чем не нуждаются.
А на самом деле было там очень плохо. По моей просьбе туда ездила одна моя приятельница. Она нашла Орландино в кроватке, полумертвого от голода и холода. Я протестовала, писала. Но это все равно как об стенку горох. Пока я сидела в тюрьме, помочь моему племяннику я никак не могла.
Я издергалась, стала нервной, не имея возможности даже сигарету выкурить. С годами привычка к курению усилилась. В тридцать лет я выкуривала десять сигарет в день, теперь, в пятьдесят три, я выкуриваю шестьдесят.
Я пыталась раздобыть курево всеми правдами и неправдами. Когда можно было получить работой — я работала. В месяц я зарабатывала двенадцать тысяч лир. Минус вычеты — у меня оставалось восемь тысяч, и вот эти восемь тысяч я целиком ухлопывала на сигареты.
В первый день, когда я получала деньги, я выкуривала залпом три-четыре пачки сигарет, одну за другой — слишком велико было желание. Выкуривала — и моментально чувствовала себя лучше. Должно быть, утоляла табачный голод.
Затем количество снижалось. Я пыталась растянуть сигареты на весь месяц. Пачка сигарет в тюрьме стоила почти вдвое дороже против цены на свободе. Поэтому я всячески экономила. Но вскоре, не выдержав, я снова накидывалась на курево, и к середине месяца у меня не оставалось ничего.
К тому же я не могла не угостить и некоторых своих подружек. Как говорят, долг платежом красен. В тюрьме сигареты были на вес золота.
Быть может, как говаривала Сарабелла, я принадлежу к «холодным» натурам, не знаю. Но в тюрьме я всегда думаю о своем мужчине. Я чувствительна и всегда отдаюсь чувствам. Всегда думаю о том, кого люблю, думаю о том, что было, и этим довольствуюсь.
Возможно, это мой недостаток. Физически я, скорее, натура холодная. С мужчиной я веду себя как нормальная женщина. Но если мужчины нет, я о нем вспоминаю, представляю его в своем воображении с головы до ног, и этого мне довольно. Потому я и не замечала, что творилось вокруг меня в этой тюрьме.
Ходил слушок, что одна из санитарок, некая Кампофьорито, слюбилась с одной из заключенных, очень миловидной туринкой, блондиночкой, которую звали Суни.
Суни сидела за наркотики, и санитарка добывала ей эти средства за деньги. Говорили, что она ей покровительствует, но я ничего такого не замечала.
Мне говорили:
— Да неужели ты не видишь, что их водой не разольешь? Как они переглядываются во время мессы?
— У