Начальник тюрьмы и начальник охраны все отлично знали, но им было наплевать. Главное для них, чтобы все было шито-крыто, а там делай что угодно.
Меня за одно слово упрятали в Поццуоли, а этим бесстыдницам и скандалисткам все как с гуся вода. Однажды, например, в камере цыганки Ванды напились Нора Селекта, Иоланда, Юлия и Инес. Зачинщицей была Селекта, которая, получив из дому деньги, накупила коньяку.
Они устроили попойку, дули коньяк, закусывая галетами, сосисками и огурчиками. Потом стали танцевать, играть в разные игры. Хохотали как сумасшедшие. Все это слышали, слышала сестра надзирательница, но делала вид, что ничего не случилось.
Принимала участие в этой попойке некая Шиши. Эта Шиши, напившись, стала приставать к возлюбленной Норы Селекты. И Селекта из ревности трахнула Шиши бутылкой по голове. Дело кончилось всеобщей потасовкой. Тут уж сестра надзирательница вынуждена была позвать начальника тюрьмы. Этот пришел, посмотрел и ушел. Я думала, что участниц этого безобразия куда-нибудь переведут. Ничего подобного! Историю замяли.
Дело в том, что Шиши прислуживала начальнику тюрьмы, убирала его кабинет, чистила ботинки, штопала носки да еще наушничала. Взамен ей позволяли делать все, что ей заблагорассудится. Когда она напивалась, начальство закрывало не один глаз, а сразу оба.
А сестрам надзирательницам эта сцена доставила массу радости и веселья. Для них это была потеха. Особенно потирала ручки сестра Инноченца, главная сплетница и интриганка. Она всегда в гуще всех сплетен. Всех исподтишка подначивает, а потом делает вид, что ни при чем, уходит в сторону и наслаждается своим коварством. Она хитрая. Кинет камень и прячет руку.
Говорит:
— Видала? Какой позор, какой позор! Мать семейства, пожилая женщина!
А мы знаем, что таится за этим ликом святой! Уверяет, что все это стыд и срам, а сама наслаждается подобными драками, радостно потирает руки.
Вместо того чтобы расселить драчуний, их соединяют. Говорят:
— Лишь бы не было большого скандала, они не ропщут, и ладно!
Порок в тюрьме поощряется, для начальства он безвреден.
Сестрам надзирательницам на все плевать. Иногда они даже потворствуют таким заключенным, оказывают им услуги в обмен на подарки. Я своими собственными ушами слышала, как сестра Инноченца звонила по телефону дружку Норы Селекты, чтобы только успокоить ее. За что получила подарок: кое-какие шерстяные вещички, серебряные украшения и роскошную коробку сластей, до которых монахини большие охотницы.
У меня всегда получалось так, что в тюрьме мне доставались сетчатая кровать и матрац из конского волоса жиденькой набивки. Ночами я никак не могла заснуть, потому как железная сетка холодила, и я вставала вялая, разбитая, невыспавшаяся.
Утром у меня было такое чувство, будто я всю ночь мотыжила землю. Моей соседкой была моя знакомая Зина Тета, которую я неожиданно встретила тут, в тюрьме. Зина говорит:
— Сходим к начальнику, пусть поменяют матрасы, да еще скажи, что половина душей не работают, что дальше так жить нельзя, что мы подыхаем от холода.
И посылает меня вперед. Я спрашиваю:
— А ты пойдешь?
— Я — нет, у тебя это лучше получится.
И подталкивает меня к двери.
На самом деле она идти боялась. Все здешние бабы — порядочные трусихи, боятся начальства. И всегда находят шуструю дурочку вроде меня, которую выставляют вперед.
А если начальник ее мордой об стол, они сразу в тень.
— Мы? — будут они говорить. — А мы при чем? Мы ничего, мы не жалуемся, всем премного довольны.
Зина подначивает:
— Иди, иди!
А тут как раз рядом с моей камерой, промозглой и тесной, была сухая камера. Я говорю:
— Почему вы не переведете нас в пустующую? Неужто вы держите ее для сдачи внаем? — говорю. — Ведь тюрьма не пансион!
Начальник говорит:
— Если Тету поместить в эту чистую камеру, то она в один день загадит ее. Она грязнуля и никогда за собой не убирает.
Я говорю:
— А при чем тут Тета? Переведите меня в эту камеру, а Тету переведите в другую.
— Нет, — говорит начальник — сейчас нельзя, и точка!
А Тета и в самом деле страшная грязнуля. Она была молода, но видела плохо, а очки носить не желала. Ее осудили сразу по двум статьям: вождение машины без водительских прав и оскорбление нравов. Словом, это была девица, которая занималась «моторизованной» проституцией, когда, понятно, не занята была воровством.
Вечно она валялась в постели и курила. Дымила как паровоз, ей было лень встать даже для того, чтобы умыть лицо. Она чистила лицо кремом, лишь бы не капнуть на него водой. Ногти длиннющие, черные от грязи и заостренные.
Уборную должна была мыть я, умывальник — я. Мне осточертела вся эта грязь, которую я должна была выносить. Я старалась поддерживать чистоту там, где я ела. Остальное меня уже перестало заботить.
Я иду к старшей надзирательнице и говорю:
— Святая мать, я с этой Тетой больше не могу.
— Да, дочь моя, — говорит она, — мы знаем Тету, хорошо знаем, что она и постели не может за собой убрать. С тех пор как она сюда попала, она ни разу не постелила по-человечески постель. Собьет, как собака подстилку, и все.
Я спрашиваю:
— Но почему же вы не отселите ее от меня? Разве я подписала с ней пожизненный договор или меня судья приговорил к тому, чтобы быть с ней вместе?
— Нет, — говорит монахиня, — ты должна с ней оставаться потому, что у тебя есть чувство ответственности, а у нее нет и ты своим примером можешь на нее воздействовать.
Так она подсластила пилюлю.
Они держали меня с Тетой нарочно, чтобы я за ней убирала. Они знали, что я не могу жить в грязи, что я страсть как люблю чистоту.
— Тогда, — говорю, — хоть матрас поменяйте. В нем сплошные дыры, и утром я встаю совсем больная.
А она мне:
— Это не в моей власти, иди к начальнику, он решит.
Иду к начальнику и говорю:
— Послушайте, господин начальник, от лежания на пустом матрасе у меня кости болят!
— Ну, — говорит начальник, — дело поправимое, пойди к сестре надзирательнице, которая заведует складом, возьми у нее конского волоса и сама набей матрас.
— А почему, собственно, я должна идти за этим волосом, перебирать его, наполнять матрас и зашивать, неужто меня сюда посадили набивать матрасы?
— Дело твое, — говорит начальник, — если хочешь спать удобно, пойди и сделай то, что я тебе сказал. Ты в тюрьме, моя милая, а не в «Гранд-Отеле».
Я говорю:
— Хорошо, я так