— Что было дальше?
— Дальше я отвел ее в безопасное место, которое знал, и сбежал оттуда, сверкая пятками.
— Почему? — сверлили меня взглядом.
— Да потому что она дура набитая, — ответил я. — Она захотела в Хтони убить Хозяина. Психбольная. Я, как услышал, что ей надо, тут же лыжи навострил. Да, она мне заплатила, но помирать-то я не подписывался. Я ей пообещал, что отведу в Хтонь, и что ее там не заметят. А драться с Хозяином дураков нет.
— Почему не доложил? — ледяным тоном спросил Чердынцев.
— Испугался, — еще ниже опустил я голову. — Эта ненормальную там убили, как я и думал. А за такое башку оторвут.
— Почему не убили тебя?
— Во! — я задрал рукав и показал татау. — Мне ее Бабай Сархан набил. Это было в конце мая. Кафе «Альпийская роза» на Иркутской. Хозяин видел, можете проверить. Кое-какие способности дает. Могу, например, в Хтонь ходить. Но убивать не имею права. Мне только травы дозволено собирать.
— Она заказывала тебе зелья, — меня продолжали сверлить взглядами. — Ты знаешь, для чего они?
— Только одно, — ответил я и замолчал.
— Ну! — рявкнул седой. — Какой у него эффект?
— Волосы гуще становятся, и прыщи сходят.
— Ты сейчас над нами издеваешься, снага? — в глазах жандармов я начал читать свой приговор.
— Дайте позвонить, я докажу, — дрожащим голоском просипел я.
Чердынцев пустил по столу мой телефон, и я набрал номер Любы, молясь, чтобы она взяла. Это не ее неделя, вдруг она просто спит. Длинные гудки, бесконечные, как очередь в ГАИ, а потом звонкий голос на громкой связи.
— Здравствуйте, Вольт Петрович!
— Люба, — спросил я. — Эффект от эльфийского зелья есть?
— Ой! — заорала она. — Вы не представляете! Вы не представляете! Это просто чудо какое-то! У меня новые волосики полезли! Они, правда, коротенькие еще совсем, по полсантиметра! У меня через пару лет шевелюра будет такая, что в рекламе шампуня можно будет сниматься. А кожа! Прыщей почти не осталось! Я вас люблю, Вольт Петрович! Вы волшебник просто!
— Понял, спасибо, Любаш, — сказал я. — Делай фото каждый день. Мне для отчетности нужно.
Я нажал отбой и передал телефон ротмистру, на лице которого было написано неописуемое удивление. Он глотал воздух, как рыба на берегу, и не говорил ничего. Его начальник потирал пальцами виски, а потом спросил.
— То есть, она Хозяина убить хотела? А зачем? Догадки есть?
— Ради ливера, — уверенно ответил я. — Зелье можно сварить невиданной мощи. Хозяин ведь не существо, а сущность. Он же практически бессмертен.
Наверное, я что-то такое сказал, отчего оба вдруг застыли и переглянулись с понимающим видом. Так делают люди, одновременно пришедшие к выводу, что их собеседник все-таки не дебил. Седой нажал на кнопку и приказал конвоиру.
— Увести.
Так я оказался в одиночной камере, и меня даже никто не бил, что настраивало на бодрый лад. Ну а с другой стороны, что мне предъявить могут? Я ее убивал? Не убивал. В Хтонь у нас ходить можно? Можно. Охотники ходят, маги ходят, и даже опричники ходят, когда нужно ликвидировать особенно серьезный прорыв тварей. Так что никакого преступления я не совершал, а что не доложил, так это тоже не преступление. Я погон не ношу, и расписок не давал. Просто запуганный обыватель, каких миллионы.
Дверь лязгнула, и шкафоподобный охранник скомандовал.
— На выход, руки за спину, лицом к стене.
Я подчинился, меня в сотый раз за сегодня обыскали, а потом повели в совершенно другое крыло, где в коридоре лежали ковровые дорожки с толстым ворсом. Не иначе, к начальству на беседу иду. Попробовали поговорить со мной по-плохому, теперь будут говорить по-хорошему. Добрый и злой полицейский. Знакомая игра. Приходилось попадать. И вот ведь паскудство какое! Метод безотказный, и работает он даже с теми, кто о нем знает.
«Полковник опричной жандармерии Аверченко Петр Петрович», — прочитал я на двери, прежде чем меня туда завели.
В кабинете пахло мастикой для пола, дорогим табаком и властью. Высокие стрельчатые окна выходили во внутренний дворик, а плотные шторы были задернуты неплотно, так, чтобы на сукно стола падал треугольник сентябрьского света.
Мебель здесь стояла тяжелая, словно вросшая в дубовые панели стен. Справа от стола расположился массивный сейф, заляпанный сургучными каплями прошлых опечаток. Слева — стеллаж с книгами, которые, судя по золоту переплетов, никто и никогда не читал. Сам стол — гигантская «конторка» с зеленым сукном, вытертым на том месте, где лежит сгиб правого локтя. Телефонных аппаратов здесь целых три, и один из них — с гербом вместо диска.
Позади кресла висел портрет государя Иоанна Иоанновича в тяжелой рамке. Левый глаз его величества смотрел чуть выше головы сидящего, а правый — в сторону еще одного портрета, расположенного на противоположной стене. Там был изображен тоже он. Два нарисованных государя сурово смотрели друг на друга не моргая.
Сам хозяин сидел в кресле. Пепельница на журнальном столике была переполнена. Два дымящихся окурка тлели в ней, пуская синие струйки к потолку, где тускло горела люстра с четырьмя лампами из пяти. Петр Петрович как раз прикуривал одну от другой. Нервничал, видимо, бедолага. И да, это именно тот, с седыми висками. Битый такой волчара, который распотрошит меня, если захочет, минут за пять. Знаю я эту породу. Служат такие не за страх, а за совесть. Взяток не берут, за державу обижаются, но власть употребить на собственную пользу могут. В меру, правда, потому как идейные.
— Кури! — протянул он пачку.
— Не курю, — отрицательно покачал я головой.
— Вольт, — с непонятным выражением на лице произнес полковник. — Аптекарь из сервитута ВАИ, постоянно находится в центре всех событий и влипает во все дерьмо в зоне его досягаемости. Особые приметы: есть прическа на голове, мозги в голове, не бухает и не курит. На снага-хай похож так же, как я на тролля. Вылечил девочку от рака, причем даже денег за это брать не хотел. Потому как отца ее знал. Сентиментален, но характер имеет нордический. Попаданец из того самого мира, где День Победы 9-го мая празднуют. Дурацкий мирок, кстати. У нас вот