— Здорово дневали, Семен Феофанович.
— И тебе поздорову, Гриша, — ответил он. — Пойдем в дом. Разговор у меня к тебе имеется.
В горнице он быстро организовал горячий чай, словно и впрямь знал, что я вот-вот доберусь. На столе появились сушеные яблоки и сухари.
— Ну, говори уж, Семен Феофанович, не томи. А то Даня мне жути нагнал, не знаю уж, чего и думать.
— Весть мне намедни пришла. По-нашему с тобой знакомцу, по Остапу Ворону.
Я слегка выдохнул. После того, что случайно узнал от Загорульского, ожидал подспудно чего-то такого.
— Какая весть?
— Поганая, — ответил он. — Взяли его живым. И теперь сидит он в остроге под Ставрополем, суда дожидается.
Я не сразу ответил. Честно говоря, думал, что Рубанский держит его где-то у себя, по-тихому.
— Точно?
— Ну, это не базарная брехня, Гриша, — качнул головой Туров. — Был бы слух, я бы тебя дергать не стал. Ко мне с утра заезжал урядник из Барсуковской от Лободы. Он в Боровскую ездил по своим делам, а на обратном пути завернул коня напоить. Сказал, через их правление бумага проходила. Жандармы спрашивали, не было ли у Ворона в станице пособников, и кто из местных с ним знался. А меж делом обмолвились, что казак тот, Остап Ворон, нынче под караулом в ставропольском остроге сидит. И еще, по нему Солодов, кажись, продолжает работать.
Я медленно выдохнул.
— Опять Солодов отметился?
Туров безрадостно хмыкнул.
— А как же без него. Урядник прямо сказал: Губернский прокурор Солодов Павел Игнатьевич сам дело ведет. И больно уж старается. Видать, не успокоился после той погони. Добился своего, гад.
Я сжал зубы.
Перед глазами сразу встал тот вежливый мерзавец с цепкими глазами.
— Стало быть, все-таки законопатил, — пробормотал я.
— Угу, — кивнул Туров. — И, думаю, выкрутиться там будет не просто, скорей всего никак. На Остапе висит столько грехов, что только за их половину в петлю по закону полагается.
Меня прежде всего кольнуло другое. Расколют ли Остапа? Сольет ли он Солодову что-нибудь про нас, про Турова, про клинки? А если что хоть краем выведает, то Рубанскому весть уйдет быстро.
Хотя может Рубанский уже и так все знает. У такого человека нашлись бы люди, умеющие задавать вопросы. А там, если захотеть, то кого угодно разговорить можно.
— Что делать станем, Семен Феофанович? — вырвалось у меня. — Надо думать, как его вытаскивать.
Туров посмотрел спокойно.
— Ну, думай, — сказал он. — Ради того я тебя и позвал. Только головой, Гриша, а не сердцем.
Я на это снова вздохнул. И вот когда начал думать именно головой, картина выходила шибко поганая.
— Законными путями его нам не вытащить, — сказал я наконец. — А иным способом... На нем смертоубийство полицейского и жандарма. Да еще кто его знает, что там Солодов сверху навесит. И не факт, что сам Остап нам тогда в Барсуковской все до конца рассказал.
Я уперся ладонями в стол.
Ставрополь. Острог. Жандармы, которым своего убитого товарища забывать не с руки. Освободить Ворона, может, и можно было бы, но только большой кровью. Целую операцию придется проводить, и пострадает куча непричастных. А после такого и мы сами станем преступниками, назад дороги уже не будет.
А у меня отряд. Мои парни. Я за них поручился. Я им слово дал. Да и семья у меня, как ни крути.
Ворон-то, думаю, сам прекрасно понимал, куда катится. Просто жил одним днем, особо не глядя вперед. Вот и допрыгался...
— Да, Семен Феофанович, — вздохнул я. — Выходит, освободить его мы сможем только чудом. Да и то такой ценой, после которой про спокойную жизнь можно забыть. И мы сами тогда преступниками станем.
— Прав ты, Гриша, кругом прав, — тихо сказал Туров. — Простого решения тут нет.
Он помолчал, задержал взгляд на окне и продолжил:
— Меня еще судьба шашек с клеймом ворона гложет. Они силу неслабую дают. Сумел ли он их припрятать до того, как его повязали? Или теперь они уже у графа Рубанского?
Этот вопрос волновал меня не меньше. И еще то, где теперь Бажецук?
Но как мы с Семеном Феофановичем ни крутили эту поганую ситуацию, случившуюся с Вороном, простого выхода из нее не находили. С наскоку тут ничего не решить. А сиднем сидеть и, замерев, ждать удара я не хотел.
Потому уже на следующее утро с головой ушел в дела отряда. Вкладываться в развитие моих парней сейчас было делом наиболее важным. Они уже вполне могли потягаться с ребятами из учебной сотни, которые были на три-четыре года старше. Значит, шли мы в нужном направлении. Ошибки, само собой, тоже были, без этого никуда, но мы и с ними работаем, когда примечаем.
И оказалось, что вернулся я как раз вовремя.
Через пару дней ко мне заявился Яков Михалыч и сказал, что они со Строевым и наставниками учебной сотни все-таки утрясли состязание между двумя командами. Разговоры о нем шли давно, но я в последнее время закрутился и как-то упустил эту затею из головы.
Наставники учебной сотни сперва морщились. Их тоже можно понять. Победят, скажут: одолели сопляков. Проиграют, и вовсе выйдет срам, потому что проиграли опять же соплякам. Ни один из этих вариантов восторга у них не вызывал.
Но Строев уперся. И вот, гляди, сладилось.
С утра на нашей полосе препятствий стоял гомон, почитай, как на ярмарке в Пятигорске. Земля была сухая, вытоптанная. Еще недавно бывшие свежими жерди и бревна местами протерлись руками и одеждой до блеска. Ров тоже высох. Сверзишься в него, скорее в пыли изваляешься, чем в грязи, как было поначалу.
Никто из нас не ждал, что эта затея с полосой так по душе всем придется. Учебная сотня сперва глядела на нее прохладно, а потом втянулась. Теперь она редко пустовала. В свободное время здесь можно было встретить и пацанов от двенадцати до семнадцати лет, и взрослых казаков.
Строев уже поговаривал о второй такой полосе, да и эту хотел расширить. Из Боровской тоже приезжали посмотреть, что именно мы тут наворотили. Похоже, и соседи у себя задумали строить такую же.
Мои башибузуки уже толпились возле старта.
Семен с Данилой делали вид, будто им все нипочем, но по лицам видно было: волнуются. Васятка с любопытством вертел головой, разглядывая зрителей.