На второй день пути, ближе к полудню, у знакомого привала заметил два возка и стреноженных коней. Над костром вился дымок, а стоило подъехать ближе, как я услышал знакомый голос:
— О-о! Григорий-джан! Это ты, дорогой, или мне уже чудится?
Я невольно улыбнулся. У костра стоял Арам Гукасян собственной персоной. Ашот возился у котла, Николай проверял упряжь, а Сурен, как и прежде, сидел чуть в стороне и следил за окрестностями.
— Здорово дневали, Арам-джан.
— Не дневали еще, дорогой, только собрались. А теперь и вовсе хорошо покушаем. Слезай уже, давай к нашему скромному столу. Для доброго человека у Арама всегда угощение найдется.
Я спешился, стреножил Сапсана, дал ему воды и подсел к огню.
Арам прищурился, оглядел меня и хмыкнул:
— Ты, Григорий, что-то грустный. Не припомню тебя таким. В Ставрополе был? Влюбился, что ли?
— И с чего это ты взял? — буркнул я.
— Ай, дорогой, у Арама глаз наметанный. Когда мужчина молчит и в огонь смотрит, там или кровь виновата, или женщина. В твоих глазах крови я не вижу.
Ашот захохотал. Даже Николай усмехнулся.
Чтобы перевести разговор, я спросил:
— Что на дороге нового?
Арам тут же оживился.
— Да все по-старому. Еще немного поторгуем, а там опять распутица, будь она неладна. Морозов ждать придется, пока тракт снежком прихватит. Одна морока. Хотя талдычат, что на Кавказ сам государь прибудет. Я это уже не от одного человека слыхал.
— Прямо-таки не от одного?
— А ты думал, дорогой! Везде порядок наводят. Дорогу вон как в этом году никогда не подсыпали, несколько мостов подлатали. Там же коли провинишься, то и места лишиться можно. А то и казнокрадство у тебя сыщут, если потребуется.
Николай, возившийся рядом с седлом, вставил:
— И ямщиков на станциях предупредили. Велено держать свежих лошадей в достатке. Так что теперь они их придерживают, очереди не дождешься.
— А нам с того одна радость, — вставил Ашот, помешивая варево. — Где большое начальство, там и люда больше, и торговля бойчее идет.
Арам довольно кивнул.
— На, дорогой, лаваш с сыром скушай, пока Ашот кухарит.
— Благодарствую, Арам.
Долго я у них не задерживался. Посидели, поболтали обо всем и ни о чем. Арам обещался при случае заглянуть в станицу, а я — наведаться к нему, если выберусь в Пятигорск. Ну и, конечно, накормили меня от пуза.
— Ангела-хранителя в дорогу, Арам-джан
— С Богом, Григорий-джан, — крикнул он мне вслед. — И, если на государя поглядеть удастся, потом все расскажешь, какой он из себя!
На том и разъехались.
Домой я въехал под вечер. После ставропольской суматохи и дорожной пыли Волынская показалась лучшим местом на земле. И вроде станица как станица, таких на линии немало, а все равно именно сюда меня тянуло раз за разом.
Сапсан в последние часы пути, похоже, и сам почуял родные места. Сначала просто прибавил шагу, начал фыркать и дергать ушами, а потом с охотой перешел в намет и домчал меня до дома куда быстрее, чем я рассчитывал.
— Гриша приехал! Деда, мама, Гриша приехал! — завопила Машка, игравшая с ребятней возле наших ворот.
Она понеслась мне навстречу, не разбирая дороги, и вцепилась в ногу. Я подхватил ее правой рукой и усадил перед собой на шею Сапсана. Так мы и въехали на прохоровский баз.
Показалась улыбающаяся Аленка. Шла уже не так быстро, как прежде, береглась. Живот под распашным платьем пока не сильно бросался в глаза, но уже округлился.
— Слава Богу, Гриша, — сказала она, обняв меня.
Дед оглядел с головы до ног, прищурился и дернул усом.
— Ну, нагулялся?
— Кажись, да, дедушка. Все, что хотел, сделал.
— Добре.
От конюшни, где квартировал Кузька, на шум уже летел Ванька.
— А гостинцы есть?
— А тебе, Ваня, видать, дед давно к мягкому месту хворостину не прикладывал, — сказал я. — Даже не поздоровался толком, а уже про гостинцы.
— Здорово был, Гриша, — выпалил он на одном дыхании. — А теперь можно про гостинцы?
Я только рукой махнул, а дед отвесил ему легкий подзатыльник.
Деду я привез кисет с духмяным табаком и хороший чай. Аленке — темно-синий платок с мелким узором. Машке достались сахарный петушок на палочке и две ленты, красная и желтая. Ваньке я сунул печатный пряник в виде коня и деревянную свистульку.
Тот сперва важно кивнул, по-взрослому поблагодарил, а потом тут же дунул в нее со всей силы так, что у нас у всех зазвенело в ушах.
— Ваня! — рявкнула Татьяна Дмитриевна.
— А что? Добрая свистулька, маменька. Проверить-то надо было, — пожал он плечами.
Своих башибузуков я порадовал свертком медовых пряников и мешочком орехов. Они, конечно, старались держать лица серьезными, но уже через минуту начали делить это богатство, кривляясь как малые дети.
Насте и Татьяне Дмитриевне я привез по отрезу ситца. На пару рубах хватит, а так уж и сами решат, что из него шить.
Я с удовольствием глядел, как мои близкие радуются этим мелочам. Столько от них шло тепла, что я, наверное, и вправду готов был бы каждый день таскать домой гостинцы.
Мы уселись за стол под навесом у стряпки. Аленка с Дашкой быстро выставили узвар, вчерашние круглики, соленые огурцы, сыр, хлеб и чугун саломахи с мясом.
Ванька тут же принялся рассказывать, как Кузька недавно опять выдернул у Гришаты сухарь прямо из руки, пока тот зазевался. Машка, перебивая его, доказывала, что жеребенок больше любит именно ее.
Аленка сидела спокойно. На мой вопросительный взгляд только кивнула: мол, все хорошо, волноваться не о чем.
Когда мы наелись, я спросил:
— Ну что, говорите, баня нынче топлена?
— А то, как же, Игнат Ерофеевич с утра велел истопить, будто чуял, что ты приедешь, — расплылся в улыбке Гришата.
Баню и правда протопили на славу. Вшестером, с моими казачатами, расселись на лавках и полоке. Васятка запарил в чане три веника, и по парной сразу разошелся мой любимы аромат.
Похоже, что таких мест, к которым меня тянуло всей душой, было в жизни немного. И наша баня точно входила в их число.
Ленька плеснул на камни ковш воды. Пар сперва ударил в потолок, а потом тяжело пополз вниз, заполняя все вокруг.
Распаренные как раки, мы сидели на веранде, пили холодный узвар с ледника, а